Пафнутій отослалъ женщинъ и походившихъ на нихъ греческихъ невольниковъ и сказалъ остальнымъ:
-- Принесите дровъ на середину площади, разведите большой костеръ и, какъ попало, бросайте туда все, что находится въ домѣ и въ гротѣ.
Они были поражены настолько, что не тронулись съ мѣста, взглядомъ вопрошая госпожу свою. А такъ какъ она оставалась безучастной и молчала, то они жались другъ къ другу, въ кучу, бокъ о бокъ, подозрѣвая, не шутки ли все это.
-- Повинуйтесь,-- произнесъ монахъ.
Многіе изъ нихъ были христіане. Понявъ данное приказаніе, они отправились въ домъ за дровами и за факелами. Другіе послѣдовали ихъ примѣру безъ протеста, ибо, будучи сами бѣдными, они ненавидѣли богатства, и инстинктивно склонны были къ разрушенію. Когда они уже возводили костеръ, Пафнутій замѣтилъ Таисѣ:
-- У меня былъ одинъ моментъ раздумья, не позвать ли казначея какой-либо александрійской церкви (если хотя одна сохранилась еще достойная имени церкви, не оскверненная аріанскими скотами) и отдать ему твои богатства для распредѣленія ихъ между вдовами, дабы такимъ образомъ грѣховную наживу обратить въ сокровище справедливости. Но мысль эта шла не отъ Бога, и я оттолкнулъ ее; и, конечно, было бы слишкомъ оскорбительно для возлюбленныхъ Іисуса Христа, если бы имъ предложили наслѣдство отъ твоего сластолюбія. Все, къ чему ты прикасалась, Таиса, должно быть истреблено пламенемъ, вплоть до самой души твоей. Благодареніе небу, эти туники, эти покрывала, бывшіе свидѣтели поцѣлуевъ, болѣе многочисленныхъ, нежели морская рябь, не будутъ болѣе ощущать прикосновеніе иныхъ устъ и языковъ, кромѣ устъ и языковъ пламени. Спѣшите рабы! Подложите дровъ! Подбавьте свѣтильниковъ и факеловъ! А ты, жена, войди въ домъ твой, сбрось зазорныя твои украшенія и попроси у самой скромной изъ рабынь своихъ, въ знакъ милости, тунику, которую она надѣваетъ, когда мететъ полы.
Тайса повиновалась. Между тѣмъ, какъ индѣйцы на колѣняхъ раздували головни, негры бросали въ костеръ ларцы изъ словной кости, чернаго или лимоннаго дерева, и когда они открывались, то изъ нихъ вылетали діадемы, гирлянды и коллье. Дымъ подымался темнымъ столбомъ, какъ при всесожженіяхъ древняго закона. Затѣмъ тлѣвшій огонь, разразившись вдругъ, зашипѣлъ подобно чудовищному звѣрю, и почти незримые языки пламени начали пожирать свое драгоцѣнное кушанье. Тогда слуги стали дѣйствовать смѣлѣе. Они проворно волокли богатые ковры, покрывала, затканные серебромъ, яркую обивку. Они подпрыгивали подъ тяжестью столовъ, креселъ, тугихъ подушекъ, постелей съ золотыми замычками. Трое дюжихъ эѳіоповъ прибѣжали, обхвативъ раскрашенныя статуи нимфъ, изъ которыхъ одна была любимой, какъ смертная. Они имѣли видъ большихъ обезьянъ, похитителей женщинъ. И когда, витавъ изъ объятій этихъ чудовищъ, прекрасныя обнаженныя формы разбились о плиты, послышался стонъ.
Въ это мгновеніе показалась Таиса, съ распущенными волосами, ниспадавшими длинными волнами, босоногая, облеченная въ грубую неуклюжую тунику. За ней шелъ садовникъ, неся Эрота изъ слоновой кости, запутавшагося въ развѣвавшейся его бородѣ.
Она дала человѣку знакъ остановиться и, подойдя къ Пафнутію, указала ему на маленькаго божка:
-- Отецъ мой?-- спросила она,-- неужто и его надо предать пламени? Онъ античной, дивной работы и стоитъ во сто разъ больше того, что вѣситъ его золото. Потеря его была бы невознаградимою, ибо никогда болѣе не будетъ на свѣтѣ художника, способнаго изваять столь художественнаго Эрота. Прими также во вниманіе, отецъ мой, что это малое дитя представляетъ собою Любовь, а съ нею нельзя быть жестокимъ. Повѣрь мнѣ, Любовь есть добродѣтель, и если я грѣшила, это не чрезъ нее, а противъ нея. Никогда не буду я сожалѣть о томъ, что сдѣлала ради нея, я плачу лишь о томъ, что натворила противъ воли ея. Она воспрещаетъ женщинамъ отдаваться тѣмъ, кто является не во имя ея. Вотъ за что слѣдуетъ почтить его. Взгляни, Пафнутій, какъ хорошъ этотъ маленькій Эротъ! Съ какой граціей скрывается онъ въ бородѣ этого садовника! Однажды Никій, въ періодъ своей любви ко мнѣ, принесъ мнѣ его съ словами: "Онъ будетъ тебѣ напоминать обо мнѣ!" Но шалунъ сталъ говорить мнѣ объ одномъ молодомъ человѣкѣ, котораго я знала въ Антіохіи, не упоминая о Пикіѣ. Довольно сокровищъ сгинуло на этомъ кострѣ, отецъ мой! Сохрани этого Эрота и помѣсти его въ какомъ-нибудь монастырѣ. Кто увидитъ его, обратится сердцемъ къ Богу, ибо любовь сама собой умѣетъ возвышаться до небесныхъ помысловъ.