-- Братъ Палемонъ, не видишь ли ты чего дурного въ моемъ рѣшеніи?
-- Кроткій Пафнутій, да избавитъ меня Богъ отъ осужденія намѣреній моего брата! Но отецъ Антоній говорилъ: "Рыба, вытащенная на сухое мѣсто, находитъ себѣ смерть, то же самое ожидаетъ и монаха, если онъ, покинувъ свою келью, примкнетъ къ мірянамъ,-- онъ отклоняется отъ своихъ обязанностей".
Сказавъ это, старецъ Палемонъ снова принялся за работу, за обкапыванье фиговаго дерева, покрытаго плодами. Покуда онъ копалъ, молодая антилопа, перепрыгнувъ черезъ ограду изъ кустарника, удивленная, испуганная, пріостановилась, въ два прыжка очутилась около старца и съ нѣжностью стала ласкаться къ его груди своею тонкою головкою.
-- Благословенъ Господь, сотворивый легкую лань степей!-- промолвилъ Палемонъ.
И онъ направился въ свою хижину, за нимъ слѣдовало кроткое животное, онъ принесъ чернаго хлѣба и сталъ кормить имъ съ ладони антилопу.
Пафнутій стоялъ въ раздумьи, устремивъ взоръ на камни дороги. Затѣмъ медленнымъ шагомъ онъ направился въ свою келью, размышляя о слышанномъ. Въ умѣ его совершалась большая работа.
-- Этотъ отшельникъ,-- говорилъ онъ себѣ,-- хорошій совѣтчикъ; онъ преисполненъ мудрости. И онъ сомнѣвается въ благоразуміи моего намѣренія. Тѣмъ не менѣе, было бы жестоко оставить долѣе Таису во власти дьявола. Да направитъ меня Богъ и просвѣтлитъ мой умъ!
Продолжая путь, онъ увидалъ птицу въ сѣтяхъ, раскинутыхъ на пескѣ охотникомъ, онъ догадался, что это была самка, надъ сѣтью кружился самецъ и клювомъ разрывалъ петли сѣти одну за другой, пока не образовалось порядочное отверстіе, изъ котораго его подруга могла вылетѣть. Божій человѣкъ наблюдалъ это зрѣлище, а такъ какъ по его святости ему дано было понимать тайный смыслъ вещей, онъ уразумѣлъ, что пойманная птица была ни кто иная, какъ Таиса, поглощенная океаномъ мерзкихъ дѣяній, и что онъ, на подобіе самца, долженъ порвать невидимыя узы, которыми она привязана ко грѣху. Вотъ отчего онъ, возблагодаривъ Господа, еще болѣе укрѣпился въ своемъ намѣреніи. Но увидѣвъ далѣе, какъ самецъ самъ запутался лапами въ тенетахъ, изъ которыхъ онъ только-что освободилъ свою подругу, онъ снова впалъ въ сомнѣніе.
Всю ночь онъ не сомкнулъ глазъ и подъ утро ему было видѣніе. Ему снова явилась Таиса. Лицо ея не носило преступныхъ наслажденій и она не была одѣта въ презрѣнныя ткаци, какъ всегда. Она была вся завернута въ саванъ, даже часть лица ея была сокрыта, и аббатъ узрѣлъ только два глаза, изъ которыхъ падали крупныя бѣлыя слезы. И онъ самъ заплакалъ. Понимая, что видѣніе это послано ему свыше, онъ отрѣшился отъ сомнѣній. Онъ всталъ, взялъ суковатый посохъ, эмблему христіанской вѣры, вышелъ, заперъ за собой дверь своей кельи, чтобы звѣри и птицы небесныя не могли бы осквернить книги Св. Писанія, которыя хранились въ головахъ его ложа, позвавъ діакона Флавія, которому поручилъ пещись о 23 ученикахъ, въ одной власяницѣ направился къ Нилу, съ намѣреніемъ пройти пѣшкомъ вдоль Ливійскаго берега до города, основаннаго Александромъ Македонскимъ.
Онъ шелъ съ первыхъ лучей зари по пескамъ, забывая усталость, голодъ, жажду; солнце стояло уже низко на горизонтѣ, когда онъ увидѣлъ эту грозную рѣку, съ ея кровавой водою среди золотыхъ и огненныхъ скалъ. По пути онъ стучался въ одинокія хижины, прося о кускѣ хлѣба во имя Божіе, и всюду его встрѣчали съ бранью, съ угрозами. Онъ не страшился ни разбойниковъ, ни дикихъ звѣрей, но всячески старался обходить города и села, которыя попадались на пути. Онъ боялся встрѣтить дѣтей, играющихъ въ кости передъ домомъ отца, или женщинъ у цистернъ, въ синихъ сорочкахъ, наполняющихъ кувшины съ улыбкою на устахъ. Все гибельно для отшельника. Узоры, которые анахореты такъ тщательно выводятъ на фонѣ вѣры, такъ же непрочны, какъ прекрасны; отъ дыханія времени ихъ яркія краски легко могутъ поблекнуть. Вотъ отчего Пафнутій избѣгалъ входить въ большіе города: онъ боялся, чтобы сердце его не размягчилось при видѣ людей.