Во время его рѣчи мрачный гнѣвъ тлѣлъ въ душѣ монаха, который разразился проклятіями:
-- Отойди, сатана! Презираю и ненавижу тебя! Сгинь ты, нечадіе ада, въ тысячу разъ болѣе зловредное, нежели эти несчастные заблудившіеся люди, только-что съ проклятіями бросавшіе въ меня камнями. Они не вѣдали, что творили, и милосердіе Божіе, о коемъ я молю Господа для нихъ, можетъ когда-нибудь снизойти въ ихъ души. Ты же, ненавистный Никій, представляешь собою не что иное, какъ вѣроломную отраву, терпкій ядъ. Дыханіе устъ твоихъ испаряетъ отчаяніе и смерть. Каждая улыбка твоя вмѣщаетъ въ себѣ болѣе проклятій, нежели въ цѣлый вѣкъ сорвется ихъ съ пылающихъ устъ самого сатаны. Прочь, окаянный!
Никій съ нѣжностью взиралъ на него.
-- Прости, братъ мой,-- обратился онъ къ нему,-- да сохранятся въ тебѣ до послѣдняго твоего издыханія сокровища твоей вѣры, твоей ненависти и твоей любви! Прости, Таиса,-- не хорошо, если ты забудешь меня, ибо я сохраню воспоминаніе о тебѣ.
И оставивъ ихъ, онъ въ раздумьѣ удалился по извилистымъ улицамъ, расположеннымъ по сосѣдству съ большимъ Александрійскимъ Некрополемъ, населеннымъ угрюмыми керамистами.
Пафнутій и Таиса вышли изъ города черезъ Лунныя ворота и направились по берегу моря.
-- Женщина,-- говорилъ монахъ,-- всему этому безбрежному голубому морю не омыть твоей скверны!..
Въ словахъ его звучали гнѣвъ и презрѣніе.
-- Хуже всякой гончей суки и самки вепря, ты отдавала на позоръ язычникамъ и невѣрнымъ тѣло, которому Превѣчный предназначалъ быть своимъ дарохранилищемъ. Порочность твоя столь глубока, что отнынѣ, когда ты познала истину, ты не можешь болѣе ни сомкнуть своихъ устъ, ни соединить свои руки безъ того, чтобы отвращеніе къ самой себѣ не поднялось въ твоемъ сердцѣ.
Она послушно слѣдовала за нимъ по ухабистой дорогѣ, подъ палящимъ солнцемъ. Колѣна подкашивались у нея отъ усталости, жажда палила дыханіе. Но далекій отъ ощущенія той ложной жалости, которая смягчаетъ сердца мірянъ, Пафнутій наслаждался искупительными страданіями этого тѣла, которое грѣшило. Въ порывѣ священнаго усердія, онъ готовъ былъ исхлестать розгами это тѣло, сохранявшее свою красоту, какъ блистательную свидѣтельницу своего позора. Размышленія его поддерживали его благочестивую ярость. Вспомнивъ, что Таиса принимала Никія въ своей постелѣ, онъ представилъ себѣ это въ такомъ гнусномъ видѣ, что вся кровь прилила ему къ сердцу, грудь готова была разорваться. Проклятія, подавленныя въ его глоткѣ, смѣнились зубовнымъ скрежетомъ. Онъ подскочилъ, вытянулся передъ нею, блѣдный, ужасный, пронзилъ ее взглядомъ своимъ до самой души и плюнулъ ей въ лицо.