Въ этотъ моментъ какой-то элегантно одѣтый человѣкъ, въ вѣнкѣ изъ сельдерея, прочищая себѣ дорогу посреди неиствовавшей толпы, воскликнулъ:

-- Стойте! Остановитесь! Монахъ этотъ мой братъ.

Это былъ Никій, только что закрывшій глаза философу Эвкриту. Проходя по этой площади, онъ направлялся домой и безъ особеннаго удивленія (онъ вѣдь ничему не удивлялся), замѣтилъ дымившійся костеръ, Таису, облеченную въ грубую шерстяную матерію, и осажденнаго Пафнутія.

-- Остановитесь, говорю вамъ, пощадите стараго моего сотоварища; уважьте драгоцѣнную главу Пафнутія.

Но Никій привыкъ къ утонченнымъ бесѣдамъ мудрецовъ, и у него не хватало настойчивой энергіи, подчиняющей себѣ толпу. Его не послушались. Градъ голышей и раковинъ посыпался на монаха, который, закрывая Таису своимъ тѣломъ, воздавалъ хвалу Господу, милосердіе Коего обращало пораненія его въ нѣжныя ласки. Отчаявшись быть услышаннымъ и слишкомъ увѣренный въ невозможности спасти своего пріятеля ни силой, ни убѣжденіемъ, Никій готовъ былъ уже предоставить все на волю боговъ, на которыхъ у него было мало надежды, какъ вдругъ ему пришла въ голову одна военная хитрость, внушенная ему его презрѣніемъ къ человѣчеству. Онъ отстегнулъ отъ пояса свой кошелекъ, переполненный серебромъ и золотомъ, какъ это и подобало сластолюбцу и благотворителю, и бросился ко всѣмъ бросавшимъ каменья, потрясая монетами надъ ихъ ушами. Сперва они не обратили на то никакого вниманія. Но мало-по-малу взоры ихъ тянулись къ звенѣвшему золоту и вскорѣ ослабѣвшія ихъ руки перестали угрожать своей жертвѣ. Замѣтивъ, что привлекъ ихъ взоры и души, Никій открылъ кошелекъ и началъ швырять въ толпу золотыя и серебряныя монеты. Самые жадные стали наклоняться и подымать ихъ. Философъ, довольный этимъ первымъ успѣхомъ, продолжалъ ловко разбрасывать динаріи и драхмы. При звукѣ металлическихъ денегъ, подскакивавшихъ на мостовой, группа гонителей разметалась по площади. Нищіе, рабы и купцы взапуски ползали по землѣ, тогда какъ патриціи, окруживъ Керона, смотрѣли на это зрѣлище, помирая со смѣху. Самъ Керонъ охладѣлъ въ своемъ гнѣвѣ. Друзья его подстрекали распростертыхъ соперниковъ, избирали бойцевъ и устроивали пари. Когда же возникалъ споръ, они наускивали этихъ несчастныхъ, совсѣмъ такъ, какъ поступаютъ съ дерущимися собаками. Если какому-нибудь калѣкѣ удавалось ухватить драхму, радостные возгласы возносились до небесъ. Молодежь также стала бросать монеты, и на всей площади виднѣлись лишь безконечныя спины, сталкивавшіяся подъ бронзовымъ дождемъ на подобіе волнъ взбушевавшагося моря. Пафнутій былъ забытъ. Никій бросился къ нему, укрылъ его своей мантіей и вмѣстѣ съ Талсой увлекъ въ переулки, гдѣ ихъ уже не преслѣдовали. Нѣкоторое время они бѣжали, молча, наконецъ, считая себя внѣ опасности, они замедлили шагъ, и Никій нѣсколько грустнымъ тономъ пошутилъ такъ:

-- И такъ, свершилось! Плутонъ похитилъ Прозерпину, и Таиса готова слѣдовать за моимъ коварнымъ другомъ далеко, далеко отъ насъ.

-- Это правда, Никій,-- отвѣчала Таиса,-- я устала жить среди людей, подобныхъ тебѣ, улыбающихся, надушенныхъ, благодушныхъ, эгоистовъ. Я утомлена всѣмъ извѣданнымъ и пойду искать неизвѣстнаго. Я почувствовала, что радость не была радостью. И вотъ этотъ человѣкъ вразумляетъ меня, что истинная радость въ страданіи. Я вѣрю ему, ибо онъ владѣетъ истиной.

-- Я также, возлюбленная подруга, владѣю истинами. У него только одна истина, а у меня всѣ онѣ тутъ. Я богаче его, но, по правдѣ сказать, отъ этого не чувствую себя ни болѣе гордымъ, ни болѣе счастливымъ.

Замѣтивъ сверкавшіе взгляды, устремленные на него монахомъ, онъ продолжалъ:

-- Любезный Пафнутій, не подумай, что я считаю тебя чрезвычайно смѣшнымъ, ни даже вполнѣ неблагоразумнымъ. Сравнивъ свою жизнь съ твоею, я не могъ бы собственно сказать, которая предпочтительнѣе сама по себѣ. Сейчасъ я возьму ванну, приготовленную мнѣ уже Еробилемъ и Мирталемъ, съѣмъ крыло ѳазскаго фазана, затѣмъ въ сотый разъ перечту какую-нибудь басню Апулея или какой-нибудь трактатъ Порфира. Ты, добравшись до своей кельи, примешься отрыгать жвачку не знаю тамъ въ какихъ чародѣйственныхъ выраженіяхъ, давнымъ давно жеванныхъ и пережеванныхъ, а вечеромъ проглотишь рѣпу безъ масла. И такъ! любезнѣйшій, продѣлывая все это, мы будемъ повиноваться волѣ одного и того же чувства, хотя и несходнаго на первый взглядъ, единственнаго двигателя всѣхъ человѣческихъ дѣяній; оба мы будемъ добиваться нашего наслажденія, имѣя въ виду одну цѣлъ; счастіе, невозможное счастіе. Было бы нелюбезно съ моей стороны, милый человѣкъ, считать тебя неправымъ, разъ я себя признаю справедливымъ... А ты, милая Таиса, или и наслаждайся, если это возможно, будь еще счастливѣе въ положеніи воздержанія и строгости, нежели ты была въ роскоши и удовольствіи. Если хорошенько вникнуть въ дѣло, я признаю, что доля твоя завидна, ибо мы съ Пафнутіемъ, въ теченіе всей нашей жизни, послушные своей природѣ, преслѣдовали лишь одинъ видъ удовлетворенія. Ты же, дорогая Таиса, испытаешь въ жизни противоположныя наслажденія, что рѣдко дается познать одному и тому же лицу. Право, я желалъ бы на часъ быть святымъ, въ родѣ нашего любезнаго Пафнутія. Но это мнѣ возбранено. И такъ, прости, Таиса! Иди, куда влекутъ тебя тайныя силы твоей природы и судьбы. Иди и унеси далеко пожеланія Никія. Знаю тщету ихъ. Но что же, кромѣ безплодныхъ и безполезныхъ пожеланій могу предложить я тебѣ, взамѣнъ сладостныхъ иллюзій, нѣкогда охватывавшихъ меня въ твоихъ объятіяхъ, и отъ которыхъ у меня остается лишь одна тѣнь? Прости, моя благодѣльница! Прости, доброта, которая не цѣнитъ себя, загадочная добродѣтель, услада мужчинъ! Прости, прелестнѣйшее изъ созданій, какое когда-либо, въ неисповѣдимыхъ цѣляхъ, природа забрасывала на лицо этого обманчиваго міра.