"Подобно арсиноитидской пчелѣ, обременной нектаромъ цвѣтовъ.
"Его можно сравнить съ нубійскимъ бараномъ, съ трудомъ выносящимъ грузъ густой своей волны.
"Отпразднуемъ этотъ день, сдабривая кушанья наши масломъ!"
Достигнувъ порога кельи Пафнутія, они пали всѣ на колѣна, съ словами:
-- Да благословитъ нашъ отецъ насъ и пусть каждому выдастъ по мѣрѣ масла для празднованія его возвращенія.
Одинъ только Павелъ Немудрый, стоя, вопрошалъ: "Кто сей человѣкъ?" и совсѣмъ не узнавалъ Пафнутія. Но никто не обращалъ вниманія на его слова, ибо всѣ знали его за дурачка, хотя и исполненнаго благочестія.
Антинойскій монахъ въ кельѣ своей размышлялъ:
-- Вотъ наконецъ я снова достигъ убѣжища моего покоя и благополучія. Я возвратился въ крѣпость моего довольства. Но отчего же эта дорогая камышевая кровля не принимаетъ меня, какъ друга, стѣны ея не привѣтствуютъ меня словами: "добро пожаловать". Ничто не измѣнилось въ семъ избранномъ жилищѣ со времени моего отъѣзда. Вотъ мой столъ и мой одръ. Вотъ голова муміи, столько разъ внушавшая мнѣ душеспасительныя мысли, и вотъ книга, гдѣ я столь часто искалъ образы Бога. А между тѣмъ я ничего не нахожу изъ того, что покинулъ. Все представляется мнѣ печально лишеннымъ обычной благодати, и мнѣ кажется, что я вижу все это въ первый разъ. Глядя на этотъ столъ и на этотъ одръ, нѣкогда отструганные моими собственными руками, на эту черную, изсохшую голову, на эти папирусные свитки, заполненные мыслями, продиктованными Самимъ Богомъ, все это производитъ на меня впечатлѣніе обстановки послѣ покойника. Извѣдавъ ихъ такъ близко, я не узнаю ихъ болѣе. Увы! такъ какъ въ дѣйствительности ничего не измѣнилось вокругъ меня, это я не тотъ уже болѣе, какимъ былъ я. Боже мой, что же сталось съ нимъ? Что унесъ онъ съ собой? Что оставилъ мнѣ? И кто я такой?
И въ особенности безпокоило его невольное ощущеніе ограниченности размѣровъ его кельи, между тѣмъ какъ при созерцаніи ее очами вѣры она должна была казаться громадной, ибо тутъ начиналась безконечность Бога.
Вставъ на молитву, съ преклоненнымъ до земли челомъ, онъ до нѣкоторой степени снова воспрянулъ духомъ. Едва ли прошелъ часъ, какъ онъ молился, какъ вдругъ образъ Таисы промелькнулъ передъ его очами. Онъ вознесъ за это благодареніе Богу.