-- Господи! Это ты посылаешь мнѣ сей образъ. Я узнаю Твою безконечную благость. Ты хочешь, чтобы я успокоился, укрѣпился и прояснился при видѣ той, которую я вручилъ Тебѣ. Ты представляешь очамъ моимъ ея улыбку, нынѣ обезоруженную, ея прелесть, отнынѣ невинную, ея красоту, изъ которой я вырвалъ жало. Желая выразить мнѣ свое благоволеніе, поощрить меня, Боже мой, Ты являешь мнѣ ее такою, какъ я украсилъ и очистилъ ее, Тебя ради, подобно тому, какъ другъ, съ улыбкой, напоминаетъ своему другу о пріятномъ дарѣ, полученномъ имъ отъ него. Вотъ почему я смотрю на эту женщину съ удовольствіемъ, увѣренный, что образъ ея ниспосылается мнѣ Тобою. Ты не хочешь забыть, что я привелъ ее къ Тебѣ, Боже мой. Удержи ее у Себя, такъ Ты возлюбилъ ее и въ особенности не попускай, чтобы прелести ея блистали для кого-либо, кромѣ Тебя.

Въ теченіе всей ночи онъ не могъ заснуть и видѣлъ Таису болѣе ясно, чѣмъ въ гротѣ Нимфъ. Онъ увѣрялъ себя, говоря:

-- То, что я сдѣлалъ, я сдѣлалъ во славу Божію.

Тѣмъ не менѣе, къ величайшему его удивленію, онъ не ощущалъ душевнаго мира. Онъ вздыхалъ:

-- Отчего ты печальна, душа моя, почто смущаешь меня?

И душа Пафнутія пребывала въ тревогѣ. Въ теченіе 30 дней оставался онъ въ этомъ состояніи печали, предвѣщавшемъ пустыннику ужасныя испытанія. Образъ Таисы не покидалъ его ни днемъ, ни ночью. Онъ и не старался отгонять его, полагая, что онъ ниспосылается Богомъ и что это былъ образъ святой. Но однажды утромъ, она явилась ему во снѣ, съ фіалками въ волосахъ и столь грозная въ своей кротости, что онъ вскрикнулъ отъ ужаса и проснулся весь въ ледяномъ поту. Съ глазами сомкнутыми еще сномъ, почувствовалъ онъ на своемъ лицѣ влажное и теплое дыханіе: маленькій шакалъ, упершись двумя лапами въ изголовье его постели, дышалъ ему въ носъ своимъ вонючимъ дыханьемъ и смѣялся изъ нутра своей глотки.

Пафнутій былъ этимъ необычайно удивленъ, ему представилось, будто башня рушилась подъ ногами его. И въ самомъ дѣлѣ, онъ падалъ съ высоты своей низвергнутой самонадѣянности. Нѣкоторое время онъ былъ неспособенъ мыслить; затѣмъ, придя въ себя, размышленіемъ своимъ только усилилъ свое безпокойство.

-- Одно изъ двухъ,-- говорилъ онъ самъ себѣ,-- или видѣніе это, какъ и предъидущія, идетъ отъ Бога; оно было благо, но моя природная скверна исказила его, подобно тому, какъ вино скисаетъ въ нечистомъ сосудѣ. Своимъ недостоинствомъ назиданія я обратилъ въ соблазнъ, и діавольскій шакалъ немедленно жестоко воспользовался этимъ. Или же, видѣніе это идетъ не отъ Господа, а напротивъ, отъ діавола, и оно было зачумлено. И въ такомъ случаѣ, сомнѣваюсь теперь, чтобы и предъидущія, какъ полагалъ я, были божественнаго происхожденія. Значитъ, я лишенъ способности распознавать извѣстныя вещи, что обязательно для аскета. Въ обоихъ случаяхъ Господь даетъ мнѣ знаменіе моего отчужденія, послѣдствіе коего я ощущаю, не умѣя объяснить себѣ его причины.

Пафнутій, погруженный въ сомнѣніе, рѣшилъ не думать болѣе о Таисѣ. Но рѣшеніе его осталось безплоднымъ. Отсутствующая тяготѣла надъ нимъ. Она глядѣла на него, когда онъ читалъ, когда размышлялъ, когда молился или предавался созерцанію. Воображаемому приближенію ея предшествовалъ легкій шумъ, подобный тому, какой происходитъ отъ шуршанья женскимъ платьемъ во время ходьбы, и видѣнія эти отличались точностью, отнюдь не свойственной реальнымъ явленіямъ, столь подвижнымъ и неяснымъ, смутнымъ самимъ по себѣ, тогда какъ привидѣнія, порождаемыя уединеніемъ, носятъ на себѣ его глубокій слѣдъ и представляютъ неотразимое постоянство. Она являлась къ нему въ разныхъ видахъ: то задумчивою, съ челомъ увѣнчаннымъ послѣднимъ тлѣннымъ вѣнкомъ его, одѣтою такъ, какъ она была на Александрійскомъ пиру,-- въ платьѣ цвѣта мальвы, усыпанномъ серебряными цвѣтами; то сладострастною, въ облакѣ легкихъ покрывалъ и окутанною тепловатыми тѣнями грота Нимфъ; то въ благоговѣніи сіяющей небесной радостью, во власяницѣ; то печальною, съ глазами, проникнутыми ужасомъ смерти и указывающей на свою обнаженную грудь, украшенную кровью, сочившеюся изъ отверстаго ея сердца. Что болѣе всего безпокоило его въ этихъ видѣніяхъ, такъ это то, что всѣ эти вѣнки, туники, покрывала, сожженныя собственными ея руками, могли такъ снова возвращаться. Для него стало очевиднымъ, что предметы эти нетлѣнны, и онъ восклицалъ:

-- Это безчисленныя души грѣховъ Таисы посѣщаютъ меня!