Отвернувшись, онъ чувствовалъ за собою Таису и испытывалъ еще сильнѣйшее безпокойство.
Мученія его были жестоки. Но такъ какъ душа и тѣло его пребывали чистыми среди соблазновъ, то онъ надѣялся на Бога, проявляя кроткій ропотъ.
-- Боже мой, если я и пошелъ за нею такъ далеко въ среду язычниковъ, такъ вѣдь это Тебя ради, а не для себя. Было бы несправедливо, чтобы я отвѣчалъ за то, что сдѣлалъ Тебя ради. Защити меня, сладчайшій Іисусе! Спаситель мой, спаси меня! Не допусти, чтобы призракъ совершилъ то, чего не совершила плоть. Я восторжествовалъ надъ плотью, не попусти же, чтобы меня сразила тѣнь. Знаю, что въ настоящее время я подвергаюсь большимъ опасностямъ, чѣмъ тѣ, которыя когда-либо угрожали мнѣ. Чувствую и сознаю, что мечта сильнѣе дѣйствительности. Да и какъ бы это могло быть иначе, ибо мечта сама по себѣ есть наивысгаая дѣйствительность. Она душа вещей. Самъ Платонъ, не смотря на то, что былъ идолопоклонникъ, призналъ самостоятельное существованіе идей. На этомъ демонскомъ пиру, куда Ты сопутствовалъ мнѣ, Господи, я слышалъ людей, правда погрязшихъ въ грѣхахъ, но, навѣрное, не лишенныхъ разума, какъ они соглашались признать, что въ нашемъ уединеніи, во время размышленія и экстаза, мы постигаемъ истину.
Новый человѣкъ жилъ въ немъ, и онъ пускался нынѣ въ разсужденія съ Богомъ, но Богъ нисколько не спѣшилъ просвѣтить его. Ночи его представляли собою лишь одну продолжительную грезу, да и дни нисколько не отличались отъ ночей. Однажды, утромъ, онъ проснулся съ такими стенаніями, какія при лунномъ свѣтѣ слышатся изъ могилъ, скрывающихъ жертвы преступленія. Являлась Таиса и показывала свои окровавленныя ноги, и пока онъ плакалъ, она улеглась на его одръ. У него не оставалось болѣе сомнѣній: образъ Таисы былъ нечистый.
Съ сердечнымъ омерзѣніемъ сорвался онъ съ своего оскверненнаго ложа и закрылъ руками лицо свое, чтобы не видѣть дневнаго свѣта. Проходили часы, но смущеніе не оставляло его. Все было безмолвно въ его кельѣ. Впервые въ теченіе многихъ лѣтъ Пафнутій чувствовалъ себя одинокимъ. Призракъ покинулъ его, наконецъ, и самое отсутствіе его было ужасно. Ничто, ничто не могло отвлечь его отъ воспоминанія о сновидѣніи. Полный ужаса, онъ размышлялъ:
-- Какъ это я не оттолкнулъ ее? Какъ это я не вырвался изъ ея холодныхъ объятій и жгучихъ колѣнъ.
Онъ не осмѣливался уже болѣе призывать имя Божіе рядомъ съ этимъ гнуснымъ ложемъ и опасался, что, вслѣдствіе оскверненія его кельи, демоны станутъ свободно проникать въ нее во всякое время дня и ночи. Эти опасенія не обманули его. Семь маленькихъ шакаловъ, останавливавшихся въ былое время на порогѣ, вошли гуськомъ и подлѣзли подъ кровать. Во время вечерни вошелъ осьмой съ смраднымъ запахомъ. На другой день къ этимъ осьмерымъ присоединился еще девятый, и вскорѣ ихъ оказалось тридцать, затѣмъ шестьдесятъ, затѣмъ восемьдесятъ. Они все мельчали по мѣрѣ размноженія и, будучи ростомъ не болѣе крысъ, покрывали собою полъ, постель и скамью. Одинъ изъ нихъ, вскочивъ на деревянную полку у изголовья, всѣми четырьмя лапами уперся въ черепъ и глядѣлъ на монаха огненными очами. И каждый день прибывали новые шакалы.
Чтобы искупить мерзость своего сновидѣнія и бѣжать отъ нечестивыхъ мыслей, Пафнутій рѣшилъ покинуть свою келью, отнынѣ оскверненную, и въ глубинѣ пустыни предаться неслыханнымъ строгостямъ, необычайнымъ трудамъ, совершенно новымъ подвигамъ. Но ранѣе приведенія въ исполненіе своего намѣренія, онъ отправился къ старцу Палемону за совѣтомъ. Онъ засталъ его въ саду, поливающимъ свой латукъ. День склонялся къ вечеру. Нилъ синѣлъ и струился у подошвы фіалковыхъ холмовъ. Старичокъ двигался медленно, чтобы не спугнуть голубки, усѣвшейся къ нему на плечо.
-- Господь да пребудетъ съ тобою, братъ Пафнутій!-- сказалъ онъ.-- Подивись на доброту Его: Онъ посылаетъ мнѣ животныхъ, созданныхъ Имъ для того, чтобы я бесѣдовалъ съ ними объ Его твореніяхъ и дабы я прославлялъ Его среди поднебесныхъ птицъ. Взгляни на эту голубку, замѣть оттѣнки ея шейки и скажи, не прекрасно ли это Божье созданье? Но братъ мой, не имѣешь ли ты со мною разговора на какую-либо благочестивую тему. Если я отгадалъ, то поставлю тутъ мою лейку и выслушаю тебя.
Пафнутій передалъ старцу о своемъ путешествіи, возвращеніи, о своихъ дневныхъ видѣніяхъ, ночныхъ грезахъ, не опуская ни преступнаго сновидѣнія, ни стада шакаловъ.