-- Свѣтлѣйшій повелитель, этотъ человѣкъ беретъ на себя грѣхи міра и исцѣляетъ больныхъ.
-- Клянусь Юпитеромъ! Слышишь, Аристей,-- воскликнулъ Котта.-- Столиникъ подобно тебѣ занимается врачеваніемъ. Что скажешь о такомъ возвышенномъ собратѣ?
Аристей покачалъ головой.
-- Возможно, что нѣкоторыя болѣзни, какъ, напримѣръ, эпилепсію, извѣстную подъ именемъ божьей болѣзни, хотя всѣ болѣзни равно божьи, ибо всѣ посылаются богами -- онъ исцѣляетъ даже лучше меня. Но причиной этой болѣзни отчасти является воображеніе, и ты согласишься, Люцій, что монахъ этотъ, примостившійся такимъ образомъ на этой верхушкѣ башни, поражаетъ воображеніе больныхъ сильнѣе, нежели съумѣлъ бы это сдѣлать я, корпя въ своей лабораторіи надъ моими ступками и стклянками. Есть силы, Люцій, безконечно могущественнѣйшія, нежели разумъ и наука.
-- Какія?-- спросилъ Котта.
-- Невѣжество и безуміе,-- отвѣчалъ Аристей.
-- Рѣдко видѣлъ я что-нибудь любопытнѣе лицезримаго нами въ данный моментъ,-- возразилъ Котта;-- я желалъ бы, чтобы когда-либо какой-нибудь искусный писатель разсказалъ исторію основанія Стилополиса. Но самыя рѣдкостныя зрѣлища не должны задерживать слишкомъ долго человѣка серьезнаго и трудящагося. Отправимся осматривать каналы. Прощай, добрый Пафнутій, или скорѣе до свиданья! Если когда-нибудь, спустившись снова на землю, ты вернешься въ Александрію, пожалуйста не забудь завернуть ко мнѣ поужинать.
Слова эти, слышанныя присутствующими, переходили изъ устъ въ уста, и разнесенныя вѣрующими, прибавили къ славѣ Пафнутія несравненную лучезарность. Благочестивая фантазія разукрасила ихъ и преобразила такъ, что разсказывали, будто бы онъ съ высоты своего столба обратилъ префекта флота въ христіанскую вѣру. Разсказъ объ этой встрѣчѣ украшался чудесными подробностями, которымъ вѣрили первые тѣ, кто ихъ измышлялъ. Прибавляли, что докторъ и секретарь морского префекта послѣдовали примѣру его въ дѣлѣ обращенія. Можно безъ преувеличенія сказать, что съ той поры весь міръ былъ охваченъ желаніемъ лицезрѣть Пафнутія. Знаменитѣйшіе города Италіи прислали къ нему посольства, а цезарь римскій, божественный Константинъ, поддерживавшій христіанское православіе, написалъ ему письмо, врученное ему легатами при большомъ церемоніалѣ. Но однажды, ночью, когда городъ, народившійся у его ногъ, спалъ на росѣ, онъ услышалъ голосъ, говорившій ему:
-- Пафнутій, ты славенъ своими дѣяніями и могущественъ словомъ. Возстань, поди, розыщи во дворцѣ нечестиваго Констанція, который, вмѣсто того, чтобы слѣдовать мудрому примѣру брата своего Константина, покровительствуетъ заблужденію Арія и Маркуса. Иди! Бронзовыя двери распахнутся передъ тобою, сандаліи твои зазвенятъ на золотой мостовой базиликъ передъ трономъ цезарей, и твой грозный голосъ обратитъ сердце сына Константина. Ты будешь поставленъ превыше сенаторовъ, князей и патриціевъ. Ты заставишь смолкнуть голодъ народный и дерзость варваровъ. Старый Котта, провѣдавъ о твоемъ главенствѣ въ управленіи, станетъ добиваться чести омыть твои ноги.
Пафнутій отвѣчалъ: