Опечаленный, снова упалъ онъ на камень.
-- Какъ это я ранѣе не узналъ его?-- думалъ онъ.-- Болѣе жалкій, нежели всѣ эти слѣпые, глухіе, разслабленные, которые уповаютъ на меня, я утратилъ пониманіе сверхъестественныхъ вещей, и болѣе развращенный, нежели маніаки, пожирающіе землю и приближающіеся къ трупамъ, я не различаю болѣе криковъ ада отъ голосовъ неба. Я утратилъ малѣйшій разсудокъ новорожденнаго младенца, который плачетъ, когда его тянутъ отъ груди кормилицы, собаки, чующей слѣдъ своего хозяина, растенія, которое оборачивается къ солнцу. Я игрушка дьяволовъ. Такъ это сатана привелъ меня сюда. Когда онъ подталкивалъ меня на эту высь, сладострастіе и гордость вмѣстѣ со мною поднимались сюда. Не великость искушеній моихъ печалитъ меня. Антоній на горѣ своей испыталъ не меньшія. И я сильно желаю, чтобы шпаги тѣ насквозь пронзили тѣло мое на глазахъ ангеловъ. Я дошелъ даже до того, что полюбилъ мои мученія. Но Создатель мой молчитъ и молчаніе Его удивляетъ меня. Онъ бросаетъ меня, меня, который никого не имѣлъ, кромѣ Него. Онъ оставляетъ меня одного посреди ужаса Его отсутствія. Онъ бѣжитъ меня. Я побѣгу за Нимъ. Камень этотъ жжетъ мнѣ ноги. Скорѣе, бѣжимъ, вернемся къ Создателю!
Онъ тотчасъ же схватилъ лѣстницу, еще приставленную къ столбу, ступилъ на нее ногами и, сойдя одну ступеньку, очутился лицомъ къ лицу съ звѣремъ: тотъ странно ухмылялся. Пафнутій убѣдился тогда, что принимавшееся имъ за мѣсто своего упокоенія и славы было лишь діавольскимъ орудіемъ его смятенія и проклятія. Онъ поспѣшно сбѣжалъ всѣ остальныя ступеньки и ступилъ на землю. Ноги его отвыкли отъ земли: онъ шатался. Но чувствуя на себѣ тѣнь отъ проклятаго столба, онъ заставлялъ ихъ бѣжать. Все спало. Никѣмъ не замѣченный, пересѣкъ онъ большую площадь, окруженную кабаками, гостинницами и постоялыми дворами и бросился въ переулокъ, поднимавшійся къ ливійскимъ холмамъ. Одна собака, преслѣдовавшая его съ лаемъ, отстала лишь при первыхъ пескахъ пустыни. И Пафнутій направился по такой мѣстности, гдѣ не было иной дороги, кромѣ слѣда дикихъ звѣрей. Оставивъ за собою хижины, покинутыя фальшивыми монетчиками, онъ день и ночь продолжалъ свое мучительное бѣгство.
Наконецъ, близкій къ смертельному обмороку отъ голода, жажды и усталости, и не зная еще, насколько онъ далекъ отъ Бога, Пафнутій увидѣлъ безмолвный городъ, разстилавшійся передъ нимъ направо и налѣво и терявшійся въ пурпурѣ горизонта. Однообразныя, широко разставленныя одно отъ другого жилища, напоминали собою пирамиды, срѣзанныя на половинѣ ихъ всхода.
Это были могилы. Ворота этого кладбища оказались разрушенными, и во мракѣ склеповъ виднѣлись горящія очи гіенъ и волковъ, кормившихъ своихъ дѣтенышей, между тѣмъ какъ мертвецы валялись на порогѣ, обобранные разбойниками и обглоданные звѣрями. Пройдя черезъ этотъ мрачный городъ, Пафнутій въ изнеможеніи упалъ передъ одной гробницей, возвышавшейся въ отдаленіи, возлѣ источника, увѣнчаннаго пальмами. Гробница эта была красиво убрана, а такъ какъ двери въ ней уже не существовало, то снаружи можно было разглядѣть расписанную комнату, въ которой гнѣздились змѣи.
-- Вотъ, вздохнулъ онъ, моя избранная обитель, скинія моего раскаянія и наказанія.
Онъ дотащился туда, отшвырнулъ ногой гадовъ и въ теченіе двѣнадцати часовъ оставался распростертымъ на плитѣ, а затѣмъ отправился къ фонтану и напился воды изъ горсти своей руки. Послѣ того онъ набралъ финиковъ и нѣсколько стеблей лотуса, сѣмена котораго съѣлъ. Полагая такой образъ жизни благимъ, онъ ввелъ его въ правило своего существованія. Съ утра и до вечера онъ не поднималъ чела своего съ каменной плиты.
И вотъ, однажды, когда распростертый лежалъ онъ тамъ, онъ услышалъ голосъ, говорившій:
-- Посмотри на эти изображенія для своего поученія.
Тогда, поднявъ голову, на стѣнахъ комнаты онъ увидѣлъ живопись, представлявшую веселыя, фривольныя сцены. Это была очень старинная работа, исполненная съ восхитительной тонкостью. Тутъ фигурировали повара, раздувавшіе огонь, такъ что щеки ихъ были совсѣмъ вздуты; другіе ощипывали гусей или жарили куски баранины въ котлахъ. Далѣе охотникъ тащилъ на плечахъ газель, пронзенную стрѣлами. Въ одномъ мѣстѣ крестьяне были заняты посѣвомъ, жатвой, уборкой хлѣба. Въ другомъ -- женщины плясали подъ звуки віолъ, флейтъ и арфъ. Одна молодая дѣвушка играла на теорбѣ. Цвѣтокъ лотуса блестѣлъ въ ея туго заплетенныхъ волосахъ. Перезъ прозрачное платье сквозили дѣвственныя формы ея тѣла. Грудь была украшена цвѣтами. Своими прекрасными глазами она смотрѣла прямо въ лицо, изображенное въ профиль. И эта фигура была также безподобна. Пафнутій, оглядѣвъ ее, отвѣтилъ голосу: