-- Я, дѣйствительно, отрѣшился отъ суеты мірской, потому что она приноситъ людямъ одно горе.
-- Значитъ, ты также какъ и я бѣденъ, цѣломудренъ и одинокъ, и все это не ради любви къ Богу, не ради небеснаго блаженства. Я не въ силахъ этого понять. Зачѣмъ же ты добродѣтеленъ, если ты не вѣришь въ Христа? Зачѣмъ лишаешь себя земныхъ благъ, если ты не разсчитываешь заслужить этимъ небесныхъ?
-- Чужестранецъ, я не лишаю себя никакихъ благъ и я доволенъ, что нашелъ сносный образъ жизни, хотя, строго говоря, нѣтъ ни дурной, ни хорошей жизни. Само по себѣ ничто ни честно, ни безчестно, ни справедливо, ни несправедливо, ни пріятно, ни непріятно, ни хорошо, ни дурно. Извѣстный взглядъ на вещи опредѣляетъ ихъ качества, и онъ какъ соль прибавляетъ кушанью вкусъ.
-- И такъ, по твоему, нѣтъ ничего несомнѣннаго. Ты сомнѣваешься даже въ истинѣ, къ которой стремились даже идолопоклонники. Ты спишь въ твоемъ невѣдѣніи, какъ усталая собака спитъ въ грязи.
-- Чужестранецъ, не слѣдуетъ оскорблять ни собакъ, ни философовъ. Мы одинаково не вѣдаемъ, что за существо собака, какъ не вѣдаемъ, кто мы сами. Мы ничего не знаемъ.
-- О старецъ! неужели ты принадлежишь къ смѣшной сектѣ скептиковъ? Неужели ты изъ тѣхъ безумцевъ, которые одинаково отрицаютъ и движеніе, и покой, которые не знаютъ разницы между свѣтомъ солнца и мракомъ ночи?
-- Дѣйствительно, другъ мой, я скептикъ изъ той секты, которая, по моему, достойна хвалы, и ты напрасно считаешь ее смѣшною. Вѣдь одни и тѣ же предметы имѣютъ различный видъ. Пирамиды Мемфиса при первыхъ лучахъ солнца кажутся конусами розоваго свѣта; съ закатомъ солнца, на огненномъ небѣ онѣ представляются черными треугольниками. Но кто въ состояніи проникнуть въ ихъ внутреннюю сущность. Ты упрекаешь меня, что я не признаю того, что несомнѣнно, тогда какъ я какъ разъ признаю за истину только то, что видимо. Солнце кажется мнѣ свѣтящимъ, но его свойства мнѣ невѣдомы. Я чувствую, что огонь жжетъ, но я не знаю ни какъ, ни зачѣмъ. Ты меня плохо понимаешь, другъ мой, хотя въ сущности все равно, быть ли понятымъ или нѣтъ.
-- Скажи мнѣ еще разъ, зачѣмъ же ты живешь въ пустынѣ и питаешься финиками и лукомъ? Зачѣмъ претерпѣваешь всякія муки? Если я живу схимникомъ въ одиночествѣ, то для того, чтобы быть пріятнымъ Богу, и чтобы заслужить вѣчное блаженство. Можно страдать въ виду благополучія -- въ этомъ есть смыслъ. Но страдать добровольно, подвергать себя всякимъ мученіямъ и напраснымъ страданіямъ -- безразсудно. Еслибы я не вѣрилъ -- о прости мнѣ это кощунство Несотворенный Свѣтъ!-- еслибы я не вѣрилъ истинѣ, которую Богъ указалъ намъ черезъ своихъ пророковъ, примѣромъ Сына своего, дѣяніями апостоловъ, авторитетомъ соборовъ, свидѣтельствомъ мучениковъ, еслибы я не зналъ, что истязанія тѣла необходимы для спасенія души, еслибы я, какъ ты, былъ въ невѣдѣніи святыхъ тайнъ, я бы сейчасъ вернулся въ міръ, я постарался бы пріобрѣсти богатство, чтобъ жить въ нѣгѣ на подобіе счастливцевъ этого міра, и я сказалъ бы радостямъ и наслажденьямъ: "Придите, дщери мои, придите, рабыни мои, придите вы всѣ, наливайте мнѣ вино, ваши любовные напитки, ваши благоуханія". Но ты, безумный старецъ, ты лишаешь себя всѣхъ радостей, проигрываешь безъ всякой надежды на выигрышъ, ты отдаешь безъ надежды когда-нибудь получить обратно и ты, въ твоемъ смѣшномъ подражаніи удивительнымъ дѣяніямъ нашихъ анахоретовъ, напоминаешь собою обезьяну, которая мажетъ на стѣнѣ, воображая, что она копируетъ картину даровитаго живописца. О, безразсудный человѣкъ, какіе же у тебя есть доводы, основанія?
Пафнутій былъ внѣ себя отъ волненія. Старикъ сохранялъ полное спокойствіе.
-- Другъ мой,-- проговорилъ онъ тихо,-- какое тебѣ дѣло до доводовъ собаки, которая спитъ въ грязи и до обезьяны, которая малюетъ?