Пафнутій, который желалъ только славы Божіей, пересталъ горячиться и, извиняясь, съ благороднымъ уничиженіемъ, воскликнулъ:
-- Прости меня, о старецъ, о братъ мой, если, защищая истину, я зашелъ слишкомъ далеко. Беру Бога въ свидѣтели, что я негодовалъ на твою ошибку, а не на тебя. Я страдаю при видѣ тебя во мракѣ, ибо я люблю тебя во Христѣ и сердце мое желаетъ твоего спасенія. Говори же, повѣдай мнѣ твои доводы -- я горю нетерпѣніемъ ихъ узнать, чтобы отвергнуть ихъ.
Старецъ отвѣчалъ съ спокойствіемъ:
-- Мнѣ безразлично говорить или молчать. Я повѣдаю тебѣ мои взгляды, не желая узнать твоихъ, такъ какъ они меня нисколько не интересуютъ. Мнѣ нѣтъ дѣла ни до твоего счастья, ни до несчастья, и мнѣ безразлично какъ ты думаешь, такъ или иначе. Съ какой стати я буду тебя любить или ненавидѣть? Отвращеніе и симпатія одинаково недостойны мудреца. Но разъ ты меня спрашиваешь, знай, что меня зовутъ Тимокломъ, я родился въ Косѣ отъ родителей, разбогатѣвшихъ торговлей. Отецъ мой снаряжалъ корабли. Разумомъ онъ походилъ на Александра прозваннаго Великимъ, но не совсѣмъ. Словомъ сказать, это была жалкая человѣческая натура. У меня было два брата, которые тоже были судохозяевами. Я занимался философіею. Отецъ заставилъ старшаго брата жениться противъ его желанія на карійской женщинѣ, по имени Тимаэсса, которая до того ему не нравилась, что онъ впадалъ въ уныніе отъ ея близости. Между тѣмъ Тимаэсса внушала преступную страсть младшему брату и эта страсть перешла у него въ настоящее бѣшенство. Сама же каріанка одинаково не любила обоихъ, но была влюблена въ одного флейтиста, котораго принимала у себя по нонамъ. Однажды, онъ забылъ у нея въ комнатѣ свой вѣнокъ, который имѣлъ обыкновеніе носить на пирахъ. Братья нашли этотъ вѣнокъ и рѣшили убить флейтиста и на другой же день, несмотря на его мольбы и слезы, засѣкли его кнутомъ. Моя сестра, съ горя, потеряла разсудокъ и всѣ трое, несчастные, превратившись въ звѣрей, бродили по берегамъ Коса, завывая по-волчьи, съ пѣною у рта, съ потупленными очами въ землю среди толпы дѣтей, которыя бросали въ нихъ раковины.
"Они умерли и отецъ мой самъ ихъ похоронилъ. Вскорѣ послѣ того, желудокъ его пересталъ принимать пищу и онъ умеръ съ голоду, имѣя средство скупить все мясо и всѣ фрукты со всѣхъ рынковъ Азіи. Онъ былъ въ отчаяніи, что долженъ былъ оставить мнѣ свое состояніе. Я употреблялъ его на путешествія. Я посѣтилъ Италію, Грецію и Африку и нигдѣ не встрѣтилъ ни одного мудраго или счастливаго человѣка. Я всюду изучалъ философію, отъ Аѳинъ до Александріи, и былъ оглушаемъ спорами. Добравшись до Индіи, однажды, на берегу Ганга, я увидалъ нагого человѣка, который сидѣлъ съ поджатыми ногами, не двигаясь, тридцать лѣтъ. По его изсохшему тѣлу вились ліаны, птицы вили себѣ гнѣзда въ его волосахъ. Несмотря на все это, онъ жилъ. При видѣ его, я вспомнилъ Тимаэссу, моихъ обоихъ братьевъ, флейтиста, отца моего и понялъ, что индѣецъ этотъ мудръ.
"Люди,-- рѣшилъ я,-- страдаютъ потому, что бываютъ лишены того, что считаютъ за счастье, или пользуясь этимъ благомъ страшатся его утратить, или же еще потому, что переносятъ то, что считаютъ за страданіе. Уничтожьте эти взгляды на вещи и прекратятся всѣ мученья. Вотъ отчего я пришелъ къ убѣжденію не считать ничего за счастье, вотъ что заставило меня отказаться отъ благъ міра, вотъ отчего я живу въ одиночествѣ и неподвижности по примѣру индѣйца.
Пафнутій со вниманіемъ слушалъ старца.
-- Тимоклъ изъ Коса,-- началъ онъ,-- сознаюсь, что въ твоемъ разсказѣ не все лишено смысла. Дѣйствительно, мудрецу свойственно презирать блага міра, но безумно одинаково не признавать вѣчное блаженство и подвергать себя гнѣву Божію. Я оплакиваю твое невѣдѣніе, Тимоклъ, и я повѣдаю тебѣ истину для того, чтобы ты, познавъ, что есть Богъ въ трехъ лицахъ, могъ бы повиноваться этому Богу, какъ повинуется дитя отцу своему.
Тимоклъ прервалъ его:
-- Не совѣтую тебѣ, чужестранецъ, излагать мнѣ твое ученіе, и не думай, что ты въ силахъ подчинить меня твоимъ взглядамъ. Всякій споръ со мною безполезенъ. Мое мнѣніе заключается въ томъ, чтобы не имѣть мнѣнія. Я живу внѣ всякихъ тревогъ, потому, что не признаю никакихъ сравненій. Продолжай свой путь и не старайся вывести меня изъ той блаженной апатіи, въ какую я погруженъ, какъ въ успокоительной ваннѣ послѣ тяжкихъ дневныхъ трудовъ.