Пафнутій былъ глубоко свѣдущъ во всемъ, что касалось вѣры. При своемъ знаніи человѣческаго сердца, онъ понялъ, что милость Божія еще не сошла на старика Тимокла и что день спасенія для его души еще не насталъ. Онъ ничего не отвѣтилъ ему, убоявшись не того оборота дѣла, какого хотѣлъ онъ. Бывали примѣры, что увѣщевая невѣрующихъ только вводишь ихъ въ новый грѣхъ вмѣсто того, чтобы обращать ихъ на путь истины. Вотъ отчего тѣ, которые познали истину, должны распространять ее осторожно.
-- Въ такомъ случаѣ -- прощай, несчастный Тимоклъ,-- сказалъ онъ, и, тяжело вздохнувъ, отправился въ ночь далѣе въ путь.
Поутру, онъ увидалъ, неподвижныхъ ибисовъ, стоявшихъ на одной ногѣ на берегу воды, въ которой отражались ихъ блѣдно-розовыя шеи. Сѣрая зелень изъ виднѣлась вдоль берега, по свѣтлому небу тянулись треугольникомъ журавли, въ тростникѣ слышались крики невидимыхъ цаплей. Широкая рѣка далеко несла свои желтыя воды, по ней то скользили паруса, точно раскрытыя крылья птицъ, то въ ней отражался какой-нибудь бѣленькій домикъ. А тамъ, вдалекѣ, надъ рѣкой, держался легкій туманъ, съ острововъ, покрытыхъ пальмами, цвѣтами и фруктами, вылетали цѣлыми стаями утки, гуси, фламанги и чирки. Влѣво, плодородная долина тянулась своими полями, фруктовыми садами, которые радостно трепетали, солнце золотило колосья, и плодородіе земли чувствовалось въ благоухающей пыли.
При видѣ всего этого Пафнутій палъ ницъ и воскликнулъ:
-- Благословенъ Богъ, благословившій мое путешествіе. Ты, Который ниспосылаешь росу на фиговыя деревья Арсиноитиды, о Боже, осѣни твоею милостію душу Таисы, которую ты создалъ съ неменьшей любовью, чѣмъ эти цвѣты полей и деревья садовъ... Пускай она моимъ попеченіемъ расцвѣтетъ какъ бальзамическій кустъ розъ въ твоемъ небесномъ Іерусалимѣ!
И всякій разъ при видѣ цвѣтущаго дерева или блестящей птицы, онъ думалъ о Таисѣ.
И вотъ такимъ образомъ, идя вдоль лѣваго берега рѣки, по землямъ плодороднымъ и населеннымъ, онъ черезъ нѣсколько дней дошелъ до Александріи, которую греки прозвали золотой и красавицей. Солнце уже встало съ часъ, когда взору его представился съ вершины одного холма обширный городъ, крыши котораго блестѣли въ розовомъ туманѣ начинающагося дня. Онъ остановился и скрестилъ руки на груди:
-- Вотъ оно,-- проговорилъ онъ,-- то восхитительное мѣсто, гдѣ я родился въ грѣхѣ, вотъ онъ воздухъ, гдѣ я вдыхалъ ядовитыя благоуханія, вотъ оно море полное нѣги, гдѣ я заслушивался сиренъ! Вотъ колыбель моего тѣла, вотъ моя родина по понятіямъ мірскимъ,-- цвѣтущая колыбель, блестящая родина по мнѣнію людей! Понятно, Александрія, дѣти твои должны любить тебя какъ мать и я родился изъ нѣдръ твоихъ среди твоей роскоши. Но аскетъ презираетъ природу, мистикъ не признаетъ наружной красоты, христіанинъ относится къ своей земной отчизнѣ, какъ къ мѣсту изгнанія, инокъ отрѣшается отъ земли. Я потушилъ въ груди моей любовь къ тебѣ, Александрія. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя за твои богатства, твою ученость, твою нѣжность, твою красоту. Будь проклятъ, храмъ дьявола! Постыдное ложе идолопоклонниковъ, зараженная плоть арійцевъ, будь проклята! А ты, крылатый сынъ неба, который сопутствовалъ отшельнику Антонію, отцу нашему, когда онъ пришелъ изъ своей пустыни въ этотъ городъ язычества, чтобъ укрѣпить вѣру проповѣдниковъ и довѣріе мучениковъ, о ангелъ Божій, невидимое дитя, первое дыханіе Божіе, лети предо мною и освѣжай благоуханіемъ взмаховъ твоихъ крыльевъ, испорченный воздухъ, которымъ я буду дышать среди темныхъ властелиновъ міра!
Сказавъ это, онъ продолжалъ свой путь. Онъ вошелъ въ городъ въ ворота Солнца. Ворота эти были каменныя и гордо высились кверху. А въ тѣни изъ, притаившись, бѣдняки предлагали прохожимъ лимоны и фиги, или съ причитаньями просили милостыню.
Какая-то старуха, въ лохмотьяхъ, на колѣняхъ, схватила подолъ платья монаха и цѣлуя его сказала: