Он не докончил. Аббат Гитрель протянул ему руку и ответил с улыбкой:
– По-видимому, мы олицетворяем здесь союз сабли и кропила…
И тотчас же с прежней священнической внушительностью добавил:
– Союз, благословенный свыше и вполне естественный. Мы ведь тоже солдаты. Лично я очень люблю военных.
Госпожа де Бонмон благожелательно взглянула на аббата, который продолжал;
– Мы открыли в моем приходе кружки, где молодые солдаты могут читать хорошие книги, покуривая сигару. Под покровительством монсиньора Шарло это начинание процветает и приносит немало пользы. Не будем несправедливы к нашему веку: много творится теперь дурного, но много и доброго. Мы участвуем в великой битве. Это, быть может, лучше, чем жить среди тех вялых душ, которым один великий христианский поэт не отводит места ни в раю, ни в аду.
Рауль согласился с этим, но ничего не отвечал. Не отвечал потому, что у него не было никакого мнения на этот счет, а еще потому, что был всецело поглощен мыслью о трех обвинениях в мошенничестве, возбужденных против него за последнюю неделю, и такая мысль лишала его всякой способности следить за абстрактными и обобщенными идеями.
Госпожа де Бонмон не знала ничего достоверного о причине этого молчания, а г-н Гитрель – тем более. Стараясь оживить разговор, он спросил у г-на Марсьена, знает ли тот полковника Гандуена.
– Это человек замечательный во всех отношениях, – добавил священник, – он служит превосходным образцом христианина и: солдата и пользуется в нашем приходе всеобщим уважением среди порядочных людей.
– Знаю ли я полковника Гандуена! – воскликнул Рауль. – Слишком хорошо знаю. Вот он где у меня сидит. Я еще сведу с ним счеты!