Статуя Бельфейской божьей матери, возвышавшаяся над алтарем, была прикрыта фатой. Но по левую сторону от алтаря, над кропильницей, на фоне стены, расцвеченной пестрыми красками, стояла во всем блеске статуя Лурдской божьей матери, опоясанная голубым шарфом.
Генерал обратил на нее почтительный взор, в котором сказывалась пятидесятилетняя привычка к субординации, и взглянул на шарф, словно то был флаг дружественной державы. Он всю жизнь был спиритуалистом; веру в будущую жизнь он почитал основой воинской службы, возраст и болезнь сделали его набожным, и он усердно посещал церковную службу. Уже несколько дней, не показывая виду, он чувствовал смятение или, по меньшей мере, уныние, навеянное последними скандалами. Его прямодушие было напугано этим ураганом речей и страстей. Он мысленно обратился с молитвой к Лурдской божьей матери, прося ее защитить французскую армию.
Теперь все, – и дамы, и герцог, и адвокат, и священник, – неотступно смотрели на продранные башмаки неподвижной Онорины. В серьезном, сосредоточенном, мрачном восхищении застыли они перед этой окостеневшей спиной дикой кошки. И г-н Лерон, мнивший себя наблюдателем, производил наблюдения. Наконец Онорина очнулась от экстаза. Встала, отвесила поклон алтарю, обернулась и, словно удивленная присутствием стольких лиц, остановилась, отстраняя руками волосы, спадавшие ей на глаза.
– Ну, как, милое дитя, видели вы на этот раз богородицу? – спросила г-жа де Бресе.
Онорина перестроила для ответа свой голос на тот взвизгивающий тон, в котором отвечала затверженные места на уроке катехизиса.
– Да, сударыня. Добрая матерь божья побыла здесь довольно долго; затем она свернулась, как холст… а затем я уж больше ничего не видела.
– Она говорила с вами?
– Да, сударыня.
– Что же она вам сказала?
– Она сказала: «Дома много беды».