Встала утром пошла в лес и кричит:
- Жан заверни-под-рукав! Жан заверни-под-рукав! Где ты?
А его нет. Лес огромный, а Жан заверни-под-рукав такой маленький, что и наступишь, не увидишь.
Мать и у травы спрашивала, где сынок, и у можжевельника, и у сосен, и у огромных буков: не прячут ли они ее крошку? Но и трава, и можжевельник, и сосны только стеной стоят, густо сплели ветви и листья. А буки, старые да раскидистые, словно говорят: "Плохая ты мать, малыша нужно было беречь! Смотри, как мы-то бережем свои малые побеги!"
Материнское сердце всякий язык понимает. Наступит она на камень - ей и камень то же говорит; всякая тварь, что по земле ползает, о том же шепчет; и белки, что по ветвям скачут, и воронье, что по соснам каркает, и листья, что по лицу ей хлещут: "Беречь нужно было малыша!"
Так ей душу это и гложет, на сердце давит, великую печаль растравляет. Да нечего делать, возвратилась мать домой одинешенька.
А в тот день быка Мореля хозяин зарезал и выбросил потроха. Подобрался к ним ночью волк и съел, да и Жана заверни-под-рукав проглотил, не заметил. Так и оказался тот у волка в глотке, там и сидит. А волк, овечья гроза, все рыщет по округе да рыщет: нет ли ещё чем поживиться? Подкрался к загону для скотины, а из глотки у него Жан заверни-под-рукав как закричит:
- Эй, пастух! Эй, овцы! Берегись! Волк!
Услышал пастух, пустился с собаками за волком в погоню. Еле волк до лесу добрался, побит палкой да собаками покусан. Сколько ни пробует овечкой закусить, а все Жан заверни-под-рукав ему мешает.
От побоев сыт не станешь, только разве ноги протянешь. Совсем волк оголодал. Просит совета у лисы.