Когда забава пришла къ концу, Гари, недоумѣвая, чтобы придумать новенькаго, сказалъ:
-- Теперь надо меня сдѣлать такимъ же темнымъ, какъ вы, Дондарамъ.
-- Я сейчасъ достану кое-что для вашихъ рукъ, и вы посмотрите, мой Гари-Саибъ, понравится ли это вамъ,-- отвѣчалъ муни.-- Я сейчасъ же вернусь.
Онъ вышелъ, и съ той минуты какъ Поль остался одинъ, онъ снова сталъ бояться. Онъ побѣжалъ бы тотчасъ за нимъ, еслибы дверь не оказалась запертою. Но Дондарамъ только завернулъ за уголъ, въ одну красильню, въ которой былъ увѣренъ, что никто его не знаетъ, и тамъ досталъ матеріалъ, которымъ слегка окрасилъ лицо и руки мальчика въ свѣтло-коричневый цвѣтъ. Они не были такъ же темны какъ у муни, но уже не были бѣлыми, и Поль былъ очень этимъ доволенъ. Онъ опять улегся и на этотъ разъ моментально заснулъ крѣпкимъ сномъ.
Онъ спалъ крѣпко и не видалъ, что Дондарамъ сидѣлъ, поджавши ноги на полу, около его изголовья, прислонясь къ стѣнѣ, и только слегка подремывалъ, тревожно просыпаясь при малѣйшемъ шорохѣ, и что нѣсколько разъ въ теченіе ночи онъ протягивалъ къ нему руку, чтобъ нащупать, все ли въ порядкѣ съ его маленькимъ божкомъ Гари. Подъ утро онъ осторожно обстригъ часть темныхъ кудрей, вившихся вокругъ его головки, нисколько не обезпокоивъ ребенка.
Когда Поль проснулся по утру, комната совершенно преобразилась. Тутъ было двое небольшихъ ширмъ и нѣсколько цыновокъ; огонь разведенъ былъ въ маленькой желѣзной переносной печкѣ, стоявшей въ углу, и на ней женщина готовила завтракъ. Это была индусска, съ очень тонкимъ и красивымъ лицомъ. Руки и ноги ея ничѣмъ не были прикрыты, кромѣ широкихъ золотыхъ и серебряныхъ браслетовъ, обвивавшихъ кисти ея рукъ и ладыжки ногъ; въ ушахъ красовались крупныя серьги, а съ одной стороны носа блестѣла золотая звѣздочка. Пальцы ногъ ея унизаны были серебряными кольцами, звенѣвшими, когда она ходила но голому полу. Дондарамъ сидѣлъ у огня. Поль тотчасъ узналъ Дондарама по голосу. Но какая перемѣна произошла въ немъ -- онъ былъ положительно неузнаваемъ! Большая, красная чалма обвивалась вокругъ головы его красивыми, причудливыми складками. Онъ сбрилъ бороду, оставивъ только огромные усы, придававшіе ему необыкновенно свирѣпый видъ. Вмѣсто простаго плаща, который онъ постоянно носилъ, подпоясаннаго лишь простымъ кушакомъ, на немъ надѣта была свободная шерстяная куртка, съ развѣвающимися широкими рукавами. Широчайшій кушакъ, одного цвѣта съ чалмою, опоясывалъ его станъ; на немъ были широкіе шерстяные шаровары по колѣна, а на ногахъ сандаліи. Возлѣ него стоялъ, прислоненный къ стѣнѣ, огромный мечъ, футовъ пяти длины.
Дондарамъ былъ занятъ серьезнымъ разговоромъ съ женщиной и, хотя они говорили вполголоса, Поль могъ отчетливо слышать и отчасти понималъ то, о чемъ они толковали.
-- Къ чему стану я осквернять себя?-- шептала женщина.-- Развѣ я не жена брамина? Развѣ вы сами, Дондарамъ, не браминъ? Развѣ меня не изводятъ ваши постоянныя скитанія? Развѣ я не умираю десять разъ на дню отъ страха предъ грозящими вамъ опасностями? Развѣ не проклята я въ каждомъ дыханіи своемъ, въ каждомъ глоткѣ, принимаемой мною пищи? Развѣ я не оскверняла себя тысячу разъ, проводя затѣмъ цѣлые дни въ покаяніи и очищеніи себя? Когда же наступитъ конецъ вашимъ странствіямъ, Дондарамъ? Когда же перестанутъ обуревать васъ ваши дикія мысли? Мальчикъ достаточно уже поправился. Я не желаю ему зла и никотда бы не причинила ему ни малѣйшаго вреда. Я никому не хочу вредить. Ненависти ни къ кому я не питаю, кромѣ тѣхъ, кто вредилъ вамъ. Но почему же, въ тотъ счастливый мигъ, когда все мнѣ улыбается, когда я, наконецъ, отдыхаю душою, могу приготовлять пищу для Дондарама, и обвѣвать Дондарама пока онъ ѣстъ ее, когда я наконецъ оживаю, о! сокровище мое и счастье!-- зачѣмъ требовать моей погибели, моего оскверненія? А между тѣмъ я все исполню. Буду кормить и обмывать маленькаго феринги, буду о немъ заботиться. Клянусь Святою Матерью, головою дочери моей Гунг и, что я стала бы пещись и заботиться объ паріи, еслибъ того потребовалъ мой Дондарамъ.
-- Дондарамъ этого не требуетъ, -- возражалъ муни.-- Да будетъ проклять тотъ день, и оскверненъ всякій, кто дышетъ въ тотъ часъ, когда Дондарамъ къ кому либо обратится съ просьбою о чемъ бы то ни было. Развѣ вы не слыхали вчера, какъ весь городъ оглашался именемъ Дондарама? Онъ будетъ оглашаться еще и еще много разъ, пока не утолится жажда мести въ груди Дондарама. Дондарамъ не разговариваетъ съ вами. Онъ думаетъ, а вы читаете въ его мысляхъ и поступаете по своему вкусу. Кто же я послѣ того буду, если я заставлю васъ дѣлать по принужденію то, что самъ я сдѣлаю по доброй волѣ? Нѣтъ, маленькій феринги отправится со мной.
Онъ обернулся къ Полю и, увидавъ, что тотъ уже проснулся, подошелъ къ нему, и склонясь надъ нимъ, спросилъ: