- Сердце радуется, когда слышишь такие речи! - сказал один из них, пожимая руку графу Ульриху.
- Ты говоришь как Демосфен!
- C'est beau comme Corneille! - пролепетал старый маркиз.
- В делах чести нам остается только следовать вашему примеру, граф, - сказал Цамбелли с вежливым поклоном.
- Ты сказал, Вольфсегг, что "будь он сын богов"... - проговорил протяжно Пухгейм, выпрямляясь во весь рост. - Но ведь все сыновья богов были уязвимы, как, например, Ахиллес, Зигфрид... Разве у великого Наполеона также не может быть своей ахиллесовой пяты?
- Разумеется, - вмешалась маркиза, - и вот ужалила же его змея, которую он думал раздавить своей ногой; благородная Испания опять поднялась против него.
- Рыцарский и геройский народ...
- Верные и храбрые испанцы доказывают на деле, что владычество короля и церкви не деморализировало их.
- Sublime! - воскликнул маркиз, думавший в эту минуту о своем сыне.
Каждый старался сказать что-нибудь неприятное итальянцу. Но все эти намеки казались недостаточно ясными Ауерспергу, который хотел во что бы то ни стало затеять ссору с Цамбелли. Помимо политических причин, он видел с возрастающим негодованием нежные взгляды, которые тот бросал на его родственницу Антуанетту, и не мог допустить мысли, чтобы какой-нибудь заезжий авантюрист осмелился поднять глаза на урожденную Вольфсегг.