- А что наше пари, Пухгейм? - сказал он барону. - Шевалье не появляется.
Барон хотел задержать его в надежде получить от него какие-нибудь новые сведения, но Вольфсегг был уже на другом конце залы.
- Не сообщил ли вам граф чего-нибудь важного? - спросил барона стоявший возле него господин.
- Нет, он только сказал, что нашему голубятнику грозит опасность.
- Какие у вас странные сравнения, Пухгейм. Уж не Австрию вы величаете таким образом?
- Разумеется, и теперь в голубятнике большой переполох, потому что над ним носится орел...
Появление эрцгерцога Максимилиана сразу прекратило все разговоры, так что в залах на несколько минут водворилось мертвое молчание. Но вслед за тем заиграла музыка и все общество радостно приветствовало почетного гостя, который в это время пользовался большой популярностью в Австрии. Это был брат императрицы Марии-Луизы, дочери моденского эрцгерцога Фердинанда, который не менее сестры своей ненавидел Францию и, открыто придерживаясь партии войны, был воодушевлен желанием заслужить те же лавры, что и его родственник Карл, победитель при Моро.
То же воинственное настроение охватило тогда всю Австрию, и никогда еще партия войны не была так сильна, как в это время. Император, все его семейство, двор и войско не могли забыть постыдного поражения при Маренго и Ульме; дворянство ненавидело революционную Францию и Бонапарта, порождение той же революции; народ проклинал гнет и владычество французов. Всех более или менее воодушевляло сознание своей немецкой национальности и мечта об образовании такого же могущественного австрийского государства, как в былые времена. Для правительственных лиц вопрос заключался в перевесе власти в Германии; для народа желательно было его объединение с другими немецкими племенами.
Напряженное состояние умов сказывалось даже в настроении праздничной толпы, наполнявшей великолепные залы графа Вольфсегга, и в разговорах, которые преимущественно вращались около политики.
Эгберт был новичком в этом обществе и не разделял его интересов; для него существовала только внешняя сторона этой жизни, которая производила на него чарующее впечатление. Роскошная обстановка аристократического вечера была для него таким непривычным зрелищем, что он не мог прийти в себя от восторга. Огромная зала сияла сотнями свечей, которые казались еще многочисленнее, отражаясь в зеркалах и в хрустале люстр; ярко блестела богатая позолота на стенах и на пестром расписном потолке. В углах залы были устроены беседки из дорогих растений; цветы скрывали музыкантов, играющих на эстраде, придавая зале вид какого-то волшебного сада. Звуки музыки, постепенно замирая, перешли в тихую, чуть слышную мелодию, которая, не мешая разговорам, гармонично аккомпанировала им, как пение Ариэля.