- Они сами не понимают своей пользы, - сказал он, разговаривая однажды с Эгбертом. - Вместо того чтобы поддержать народное войско, которому Австрия обязана блестящим исходом битвы при Асперне, они спешат уничтожить его при первой возможности. Всякое народное движение пугает их, хотя опыт не раз доказал им, что помимо народа им не одержать ни одной победы!
Эгберт и Дероне сидели на каменной скамейке под старой липой, украшавшей большой сад, который тянулся за домом, до склона горы, поросшей темным лесом, где находился императорский зверинец. В этом же саду была могила Гуго, украшенная мраморным памятником. Плющ уже начал обвивать его своими темно-зелеными листьями.
- К чему нам теперь народное ополчение или какое бы то ни было войско, когда мы не хотим больше сражаться, - ответил Эгберт на замечание Дероне. - Наполеон безгранично властвует в Европе, от испанских гор до русской границы. Мы должны безмолвно повиноваться ему. Если ему вздумается уничтожить немецкий народ, то мы не можем помешать этому.
- Не сидите только сложа руки - и вы справитесь с ним. Нелегко уничтожить целый народ. Я всегда говорил, что Наполеон сумасшедший, которому удалось захватить в руки оружие, выкованное французской революцией, благодаря нашей глупости. Если это оружие перестанет служить ему, потому что все изнашивается на свете, то люди с удивлением увидят, как ничтожен тот, перед которым они так долго трепетали. В Асперне он едва не сломал себе голову. Его место не в Пантеоне, куда он мечтает попасть после смерти, а на кладбище сумасшедшего дома! Вооружитесь только терпением, мой дорогой друг. Берите пример с нашего бедного Бурдона.
- Что с ним? Не имеете ли вы о нем каких-нибудь известий?
- Он все еще сидит в тюрьме в качестве государственного преступника, без суда и почти без допроса. С нашей стороны сделано все, чтобы облегчить ему участь. Этот злодей, восседающий в Шенбрунне, воображает, что он окончательно истребил якобинцев! Он тоже думает о Пруссии и Испании, потому что сильно желает этого и считает свою волю всемогущей. Но его ожидает горькое разочарование. Во Франции не умрут идеи тысяча семьсот девяносто третьего года; они восторжествуют еще при его жизни. Вот этого и ждет Бурдон, изучая в тюрьме животный магнетизм. Император отпустит его по окончании мирных переговоров.
- Но заключение мира откладывается с недели на неделю.
- Вам хотелось бы поскорее избавиться от нас! - сказал со смехом Дероне. - Я вполне понимаю это. По правде сказать, мне самому до смерти надоел присмотр за добродушными немцами. Мне, поклоннику свободы и равенства, совестно арестовывать людей, все преступление которых заключается в любви к отечеству и ненависти к чужеземному игу. Сам император не особенно хорошо чувствует себя здесь, среди недовольного населения. Но, по-видимому, в трактате есть какой-то тайный пункт, которого он добивается, а ваши соотечественники не хотят уступить.
- Почему вы думаете это? Разве вы занимаетесь дипломатией?
- Отчасти. На мне, собственно, лежит обязанность охранять жизнь Бонапарта. При этом я провожу над ним свои наблюдения.