На пасмурном облачном небе уже кое-где зажглись звезды, когда Цамбелли вошел на улицу Taranne. Воздух был тяжелый, и все еще дул теплый, удушливый ветер.
Изнемогая от усталости, Цамбелли остановился перед порталом госпиталя. Он вынул на всякий случай деньги из своего кошелька, хотя сам не знал, в чем будут заключаться его вопросы и ответы. Главный вход уже был заперт, но при свете фонаря можно было различить медную ручку звонка. Из полукруглого окна над дверью виднелся слабый отблеск лампы, горевшей в коридоре.
Цамбелли невольно взглянул на противоположный дом, в котором жил Веньямин Бурдон. Дом этот в ночном полумраке казался еще печальнее и фантастичнее, нежели днем. Ярко освещенные окна квартиры врача поразили Цамбелли. Не собрались ли там ненавистные ему люди и не совещаются ли они о его гибели?
У подъезда остановилась карета. Кучер несколько раз хлопнул бичом, чтобы известить господ о своем прибытии.
Витторио решил дожидаться до тех пор, пока кто-нибудь выйдет из дома.
Где-то в отдалении на церковной башне пробило десять. Медленно взошел месяц, подернутый облаками, над массой скученных зданий.
Наконец дверь отворилась. Вышли две дамы в сопровождении троих мужчин, которые вполголоса разговаривали между собой. Витторио узнал по фигуре Веньямина и Эгберта, но не мог догадаться, кто был третий; дамы также показались ему незнакомыми.
После долгого и дружеского прощания дамы сели в карету с господином, которого Витторио не мог узнать, несмотря на все усилия.
- Не оставайтесь долго в госпитале, Эгберт! Я только тогда спокоен, когда вижу вас, - сказал он из окна кареты.
Это был голос графа Вольфсегга.