Между тем в замке за поминальным обедом, который граф Ульрих счел нужным устроить, чтобы не отступать от старых обычаев, шли оживленные толки о надгробной речи капуцина. Все гости безусловно хвалили ее, даже Витторио Цамбелли, который хотя и слыл поклонником Бонапарта, но горячее всех защищал ее против хозяина дома, крайне недовольного запальчивостью монаха.
- Он напомнил мне сегодня бешеную лошадь, - сказал граф Ульрих, - которая закусила удила и несется неизвестно куда. Разумеется, он сделал это из усердия, но мне придется поплатиться за его неосторожность. Генерал Андраши в Вене дня через три получит самые подробные сведения обо всем, что произошло здесь, да к тому же еще молва, по своему обыкновению, из мухи сделает слона. Начнутся бесконечные запросы, и я получу формальный выговор от имени императора. Почтенному патеру, разумеется, беспокоиться нечего; он выспится с похмелья и будет по-прежнему собирать милостыню на свой монастырь.
Те из гостей, которые считали Цамбелли французским шпионом, были уверены, что он обиделся на слова графа, приняв их на свой счет, и ожидали с его стороны дерзкого ответа.
Но итальянец не выказал ни малейшего неудовольствия.
- Вы, вероятно, говорите это в шутку, граф, - сказал он своим обычным вежливым тоном, - с целью развеселить нас после печальной церемонии. Мы, слава богу, находимся в мирной Австрии, а не в Испании в Сиерра Морена, где безумная речь монаха может стоить нескольких сотен жизней и где нужно взвешивать каждое слово. Граф позволит мне заметить, что его беспокойство не имеет никакого серьезного основания. У генерала Андраши много других, более важных дел, нежели чтение проповеди какого-нибудь капуцина. Наконец, патер совершенно прав со своей точки зрения. Он должен ненавидеть Наполеона, отъявленного врага монастырей и папы. Вполне естественно, что он приписывает ему всякое преступление; если стог сена загорится на поле, то патер и тогда скажет, что его подожгли слуги Бонапарта. Он даже поступает таким образом с предвзятой целью, но я не вижу в этом ничего опасного для французского императора.
- Почему вы так думаете? - спросил Пухгейм, не обращая никакого внимания на неудовольствие, отразившееся на лице графа Ульриха. - Положим, этот капуцин не в своем уме и пьяница. Разве Равальяк был многим лучше?
- Позвольте вам заметить, барон, - ответил Цамбелли, - что он был француз. Но мы, немцы, долготерпеливый, спокойный и бесстрастный народ. По временам мы видим, что как будто у нас все небо покрыто заревом, а на деле выходит, что горит простая солома.
- Но и горящая солома при бурном ветре может сделаться гибельною, - возразил барон. - Тогда каждый пучок обращается в красного петуха, который охватывает крышу за крышей.
- Мне кажется, - сказал Цамбелли, - что в нашей Австрии никогда не будет такого бурного ветра. Мы, немцы - моя мать была немка - лучше всех умеем пользоваться дарами мира; мы покорили свет заступом и пером. Почему же не предоставить другим народам военную славу? Разве вы ставите Марса выше Аполлона? Еще недавно графиня Антуанетта прочла нам превосходное стихотворение Шиллера - хвалебную песню миру, где поэт воспевает Цереру, земледелие и жатву. Мне тогда невольно пришло в голову: вот верное изображение нашей плодородной, богатой хлебом и вином Австрии, поэзия кроткого и миролюбивого народа, похожая на прозрачный источник, бьющий из скалы.
Благодаря ловкому итальянцу разговор незаметно перешел на другие предметы, и маркиза с дочерью, единственные дамы, присутствовавшие за столом, приняли в нем деятельное участие.