- Вы напрасно так думаете, мой милый Эгберт, и вдобавок приписываете мне какую-то роль в событиях, совершающихся вокруг нас. Я стою в стороне от всяких государственных дел, и для меня скрыты те таинственные пружины, которые дают им то или другое направление. Мир для меня та же сцена, и в качестве заинтересованного зрителя я внимательно слежу за борьбой, которую ведет один человек против целой Европы. Бывают минуты, когда я забываю пролитую им кровь, все, что есть ужасного и чудовищного в его деяниях, и вижу в нем чуть ли не такого героя, как вы, Эгберт; но я не в состоянии постоянно восхищаться им. Кстати, я желал бы знать, случалось ли вам встречаться с Бонапартом лицом к лицу?
- Да, я видел его раз перед Аустерлицкой битвой. Он проводил смотр своей гвардии в Шенбрунне.
- Какое впечатление он произвел на вас?
- Он стоял неподвижно, как бронзовая статуя, с руками, заложенными за спину. Его окружали генералы. Может быть, это была игра воображения, но меня поразил отпечаток какого-то особенного величия на его строгом, желтоватом лице.
- Завидная вещь молодость, - заметил граф. - Она не видит различия между кажущимся и действительным величием. Маска Зевеса скрывает от нее безобразие узурпатора.
- Узурпатора, которого народ признал первым человеком в стране.
- Да, но какой ценой! Спросите французов через какие-нибудь двадцать лет: дорого ли обошлось им владычество нового Карла Великого? И вы увидите, каков будет ответ. Допустим даже, что французы совершенно довольны своей судьбой и своим императором; но я не вижу, какой повод имеем мы, немцы, радоваться возвышению Наполеона. За что будем мы расточать фимиам благоговения перед этим человеком? Не за унижение ли, которое потерпело от него наше государство, или за ограбление и разорение страны, за наши разрушенные деревни и города, затоптанные поля, за наших убитых братьев, за изгнание наших королей?..
- Вы не совсем поняли меня, граф. Я не думаю забывать унижение моего отечества, все бедствия, испытанные им, и готов в случае надобности пожертвовать ради него жизнью. Но мы не можем отрицать, что с Великой французской революцией наступила новая эра в истории. Появился новый уклад жизни, иные политические условия и другое распределение власти. Разве образование новой Римской империи невозможно в наше время?
- И в которой Париж заменит Древний Рим? - добавил граф. - Какая же участь в этом случае ожидает Германию?
- Позвольте мне напомнить вам, граф, один разговор, которым вы удостоили меня однажды в Вене. Вы говорили, что у каждого народа своя судьба, предназначенная ему Провидением, и что он неуклонно должен выполнить ту роль, которая указана ему в общей гармонии мира. Эти слова запечатлелись в моей памяти, и я много думал о них в часы досуга. Я сравнивал Германию с Грецией. При римских императорах греческие поэты, художники, ученые и философы сделались просветителями и цивилизаторами человечества, распространяли идеи истины, добра и красоты; таково будет и назначение Германии в новом всемирном государстве. Немецкая образованность и искусство, проникая во все страны мира, облагородят человечество, и мало-помалу вместо народов, выступающих на поле брани, образуются новые государства на иных началах, соединенные неразрывными узами любви и братства. Тогда для человечества наступит эра вечного мира.