Между тѣмъ, никакія сомнѣнія не тревожили графа Эрбаха. Онъ былъ полонъ самыхъ радостныхъ надеждъ; годами лелѣялъ онъ смѣлую мысль, зерно которой посѣялъ въ немъ Бланшаръ. Мысль эта осуществилась послѣ долгихъ и напрасныхъ лѣтъ ожиданія. Удачная попытка доставила ему такую сердечную радость, что онъ давно не чувствовалъ себя такимъ счастливымъ. Онъ сознавалъ, что могъ отчасти приписать себѣ успѣхъ предпріятія; сколько разъ воодушевлялъ онъ Бланшара своей энергіей и побуждалъ его продолжать дѣло, когда тотъ въ минуты отчаянія хотѣлъ бросить его.
Ротганъ раздѣлялъ радостное настроеніе графа и съ такою же горячностью доказывалъ Бланшару великое значеніе его изобрѣтенія.
Разговаривая такимъ образомъ, они незамѣтно дошли до башни и остановились передъ нею. При томъ возбужденномъ состояніи, въ какомъ они находились, самыя фантастическія мечты казались имъ возможными; въ ихъ воображеніи проносились свѣтлыя картины далекаго будущаго, когда для человѣчества долженъ наступить вѣкъ разума и свободы. Тѣ же мечты, хотя въ другой формѣ, наполняли и сердце Мракотина, который въ это время сидѣлъ въ башнѣ на своей постели и бормоталъ молитвы; передъ нимъ также открывался новый свѣтъ любви и братства.
Тайна его пребыванія въ замкѣ до сихъ поръ не была открыта, такъ какъ ни одинъ изъ слугъ не билъ допущенъ въ башню, и только Гедвига и Бланшаръ ухаживали за больнымъ старикомъ. Здоровье его скоро поправилось, благодаря хорошему питанію и полному душевному спокойствію; но онъ вообще мало говорилъ и съ удивленіемъ разсматривалъ высокую комнату со сводами, въ окно которой по утрамъ заглядываю осеннее солнце, и на молодую дѣвушку, приносившую ему пищу. Ему казалось минутами, что онъ находится не на землѣ, а гдѣ-то въ царствѣ блаженныхъ. Какъ всѣ мечтатели, онъ жилъ полусознательной, двойственной жизнью, при которой человѣкъ не можетъ дать себѣ отчета, гдѣ кончается дѣйствительность и начинается область фантазій.
Графъ Эрбахъ, Бланшаръ и патеръ Ротганъ, стоя на дворѣ, настолько увлеклись своей бесѣдой, что не обратили никакого вниманія на бѣготню и перешептываніе слугъ, столпившихся у главныхъ воротъ.
Между тѣмъ, по аллѣ, ведущей къ замку, скакалъ всадникъ; въ нѣкоторомъ разстояніи отъ него поднималась на гору тяжелая дорожная карета.
-- Это онъ! я сразу узналъ его, сказалъ одинъ изъ слугъ.-- Нѣтъ, это невозможно; графъ еще недавно говорилъ патеру, что онъ гдѣ-то въ чужихъ краяхъ, возразилъ графскій камердинеръ.-- Разумѣется, это г-нъ Бухгольцъ! воскликнулъ конюхъ; смотрите, онъ совсѣмъ нагнулся на лѣвую сторону сѣдла! Видно, до сихъ поръ онъ не выучился ѣздить какъ слѣдуетъ!
Графъ Эрбахъ, услыхавъ это восклицаніе, невольно оглянулся и и увидѣлъ всадника, въѣхавшаго въ ворота.
Это былъ дѣйствительно Фрицъ Бухголцъ, немного загорѣлый отъ южнаго солнца; но его добрые сѣрые глаза смотрѣли такъ же довѣрчиво, какъ и прежде. Онъ весело размахивалъ шляпой и, обращаясь къ слугамъ, громко сказалъ:
-- Вотъ я опять явился къ вамъ! Какъ вы поживаете, мои друзья? Узнали ли меня? Одного только почтеннаго Рехбергера нѣтъ между вами! Дай Богъ ему царствіе небесное! Надѣюсь, его сіятельство въ замкѣ? продолжалъ Бухгольцъ, между тѣмъ какъ глаза его были обращены на окна верхняго этажа, гдѣ онъ прежде такъ часто видѣлъ Гедвигу.