ГЛАВА IV.
Деревня, расположенная у подошвы горы, на которой стоялъ замокъ, протягивалась къ югу длиннымъ рядомъ домовъ и считалась одной изъ самыхъ большихъ и значительныхъ деревень въ окрестностяхъ. По своему красивому мѣстоположенію и плодородной почвѣ, она была поставлена въ наилучшія условія и вполнѣ заслуживала названія "земнаго рая". Но обитатели ея только отчасти пользовались богатыми дарами природы, несмотря на льготы въ податяхъ и барщинѣ, которыми они были обязаны великодушію графа Эрбаха. До этого, они наравнѣ съ своими сосѣдями страдали подъ тяжелымъ гнетомъ крѣпостнаго права и отъ послѣдствій продолжительной войны. Тутъ проходили главныя массы войскъ послѣ битвъ при Ловозицѣ, Прагѣ и Коллинѣ. Тѣмъ не менѣе, крестьяне графа Эрбаха составляли предметъ зависти для окрестныхъ жителей, такъ какъ, по общему мнѣнію, имъ жилось лучше, нежели крѣпостнымъ людямъ другихъ чешскихъ дворянъ. Послѣдніе называли графа Эрбаха выскочкой и филантропомъ, который своими нововведенія возмущаетъ народъ и подрываетъ старые порядки. Но такой отзывъ можно было слышать только въ тѣсномъ кружкѣ завзятыхъ консерваторовъ, потому что правительство, начиная отъ бургграфа въ Прагѣ и кончая самой императрицей, относилось благосклонно къ графу Эрбаху. Ему прощали даже его лютеранско-еретическія убѣжденія, хотя, по мнѣнію благочестивой Маріи Терезіи, никакія добродѣтели и достоинства не могли спасти его душу отъ вѣрной гибели. Подобная благосклонность объяснялась, главнымъ образомъ, тѣмъ обстоятельствомъ, что предки графа Эрбаха всегда вѣрно служили Габсбургскому дому и никогда не злоупотребляли милостями императорскаго дома.
Отецъ и дѣдъ графа Эрбаха, прожившіе большую часть жизни въ замкѣ Таннбургѣ, были въ наилучшихъ отношеніяхъ съ католическими священниками своего прихода. При всѣхъ счастливыхъ и выдающихся событіяхъ въ своей семьѣ, они дѣлали богатые вклады въ церковь и при этомъ щедро награждали самого священника. Такой способъ дѣйствій принесъ свои плоды: даже самый упорный изъ борцовъ за католическую церковь, который являлся въ Таннбургъ съ твердымъ намѣреніемъ искоренить гнѣздо еретиковъ, или обратить ихъ въ католичество, черезъ нѣсколько мѣсяцевъ отказывался отъ своихъ благочестивыхъ плановъ. Примѣръ предшественниковъ и опытъ убѣждали его, что выгоднѣе быть почетнымъ гостемъ за столомъ графа, нежели хлопотать о спасеніи двадцати лютеранскихъ душъ.
Но теперь графъ узналъ отъ своего вѣрнаго Рехбергера, что дѣла идутъ далеко не такъ хорошо, какъ прежде. Во время его отсутствія, умеръ старый священникъ, а новый, присланный изъ Праги, отличался крайнимъ фанатизмомъ. Не прошло и десяти мѣсяцевъ, какъ онъ вступилъ въ свою должность, но уже успѣлъ посѣять плевелы раздора среди своей паствы. До этого католики жили въ полномъ согласіи съ лютеранскими слугами замка, съ управляющимъ и нѣсколькими ремесленниками, которые переселились изъ Франконіи по приглашенію графа. Благодаря проискамъ новаго священника, уже нѣсколько разъ возникали ссоры между представителями обѣихъ вѣроисповѣданій не только по воскресеньямъ въ шинкахъ, но и во время рождественскихъ праздниковъ, а въ Троицынъ день нѣсколько человѣкъ католиковъ сдѣлали попытку помѣшать лютеранскому богослуженію въ замкѣ, хотя безъ успѣха, потому что болѣе достаточные крестьяне воспротивились этому. Все это, по мнѣнію Рехбергера, ясно доказывало, что нужно принять мѣры противъ "ядовитаго" священника. Рехбергеръ чувствовалъ себя глубоко оскорбленнымъ тѣмъ, что какой нибудь приходскій священникъ осмѣливается стѣснять религіозную свободу имперскаго графа священной римско-германской имперіи. Хотя графъ относился гораздо равнодушнѣе къ этому вопросу, нежели его управляющій, но, тѣмъ не менѣе, счелъ нужнымъ написать письмо священнику и умѣрить его излишнее усердіе.
Священникъ, прочитавъ это письмо, расхаживалъ большими шагами по садику, находившемуся за его домомъ. Неожиданный пріѣздъ графа нанесъ чувствительный ударъ его планамъ. Онъ смѣло началъ борьбу противъ графскихъ слугъ, въ надеждѣ найти поддержку у своего начальства; но состязаться съ самимъ графомъ было гораздо труднѣе и опаснѣе. Теперь врядъ-ли его усилія увѣнчаются успѣхомъ; быть можетъ, вмѣсто славы и увеличенія церковныхъ доходовъ, его ожидаетъ участь мученика.
Григорій Гасликъ -- такъ звали священника -- воспитывался въ знаменитой іезуитской школѣ въ Прагѣ, извѣстной подъ названіемъ Клементинума; онъ былъ ревностный поборникъ церкви, строгій къ себѣ и настолько же нетерпимый относительно другихъ, скрывавшій подъ личиной христіанскаго смиренія чрезмѣрное честолюбіе и ненасытную жажду власти. Въ уничтоженіи іезуитскаго ордена онъ видѣлъ приближеніе царства лжи и антихриста. Не даромъ, въ минуты набожнаго созерцанія, ему представлялся Іисусъ Христосъ съ краснымъ знаменемъ войны, окруженный легіонами ангеловъ и попирающій сатану и духовъ ада. Онъ мысленно становился подъ божественное знамя и давалъ обѣтъ оставаться вѣрнымъ борцомъ Пресвятой Богородицы и Іисуса Христа. Для такой борьбы всѣ средства казались ему дозволительными: хитрость, обманъ, насиліе и слѣпой произволъ, въ одномъ случаѣ сила убѣжденія, въ другомъ мечъ. Лѣта и жизненный опытъ еще не научили Гаслика, что свѣтъ за стѣнами іезуитской коллегіи движется совсѣмъ на иныхъ началахъ и что здѣсь нѣтъ такого затишья, какъ на монастырскомъ дворѣ съ его кустами бузины и старыми тѣнистыми деревьями. Онъ считалъ своей главной задачей возвратить еретиковъ Таннбурга въ лоно церкви, а въ случаѣ надобности -- изгнать ихъ изъ страны, тѣмъ болѣе, что онъ надѣялся этимъ путемъ перейти первую ступень іерархической лѣстницы, которая можете приблизить его къ престолу апостольскаго намѣстника.
Гаслику и въ голову не приходило, что, помимо церковныхъ постановленій, существуетъ гражданскій законъ, которому всѣ обязаны повиноваться, какъ свѣтскіе, такъ и духовные. При своемъ исключительномъ положеніи священника, отдѣленнаго отъ остальнаго міра своимъ духовнымъ саномъ, онъ считалъ своимъ долгомъ послушаніе церкви и чувствовалъ себя свободнымъ отъ всѣхъ другихъ обязательствъ. Тѣмъ не менѣе, житейскій опытъ скоро научилъ его, что, помимо государства, которое во многомъ добровольно подчинялось церкви, существуютъ еще двѣ силы, которыхъ онъ не могъ игнорировать, а именно, богатство и высшее дворянство. Напрасно расточалъ онъ свое краснорѣчіе; крестьяне, въ большинствѣ случаевъ, упорно отказывались преслѣдовать лютеранскихъ слугъ своего господина.
-- Какая намъ выгода отъ этого? возражали они на его увѣщанія,-- хотя и не мѣшало бы изгнать еретиковъ, но что ожидаетъ насъ, если графъ уѣдетъ отсюда и продастъ землю? Новый господинъ обложитъ насъ еще болѣе тяжелыми повинностями. Мы довольны своимъ настоящимъ положеніемъ и не желаемъ лучшаго.
Подобное антирелигіозное настроеніе, исключительно направленное къ земнымъ благамъ, по мнѣнію Гаслика, служило явнымъ доказательствомъ сильнаго распространенія невѣрія и еретическихъ воззрѣній. Онъ написалъ длинное посланіе своему покровителю, пражскому епископу, и обрисовалъ яркими красками печальное нравственное состояніе своей паствы и принятыя имъ мѣры для искорененія ереси и возстановленія церковнаго вліянія. Полученный имъ отвѣтъ былъ далеко неутѣшительнаго свойства. Приближенные архіепископа, отдавая полную справедливость его усердію и желанію обратить лютеранъ на путь истины, вмѣстѣ съ тѣмъ, просили его не переходить границъ умѣренности и избѣгать всякихъ столкновеній съ прислугой замка. Совѣтъ этотъ мотивировался тѣмъ, что графъ имѣлъ высокопоставленныхъ друзей и покровителей, и архіепископъ не желалъ навлечь на себя ихъ непріязнь изъ-за "нѣсколькихъ еретиковъ".
Такая неудача заставила Гаслика впервые обратить вниманіе на міръ дѣйствительности и фактовъ. Онъ увидѣлъ въ немъ полную противоположность съ прошлымъ величіемъ церкви, когда властелины на колѣняхъ вымаливали прощеніе грѣховъ у св. отца, а еретиковъ жгли на кострахъ. Эта противоположность ошеломила его на нѣкоторое время, но онъ мало-по-малу пришелъ къ сознанію, что до сихъ поръ онъ жилъ въ области пустыхъ мечтаній и напрасно разсчитывалъ на всемогущество церкви и на людей, готовыхъ всѣмъ пожертвовать во имя религіи. Мечтатель долженъ былъ обратиться въ практика и, какъ часто бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, перейти изъ одной крайности въ другую и не видѣть иныхъ побужденій въ поступкахъ людей, кромѣ себялюбія и удовлетворенія страстей.