Он приказал наполнить медом золотую чашу с двумя ручками, употреблявшуюся для возлияний и, стоя перед домашним жертвенником, помещавшимся в углу залы, медленно поднял ее.
-- Бессмертная покровительница, дочь Зевса, блистательная Афина, простирающая над моим домом твою спасительную руку помощи. Не ставь нам в вину наше счастье, дочь Зевса, блистательная Афина.
И все гости повторили в один голос:
-- Не ставь нам в вину наше счастье, дочь Зевса, блистательная Афина.
-- Мне кажется, -- сказал Гиппий, когда все заняли свои места, -- что я видел как-то в мастерской Гиппарха эту самую статую, которая стоит на жертвеннике.
-- Да, -- отвечал Леуциппа, -- Гиппарх изваял ее для Праксиса, а я купил ее, когда разорившийся Праксис должен был продать с молотка все, что имел.
-- Знаете, -- продолжал Гиппий, -- в мастерской она не казалась мне такой прекрасной, как сейчас. Здесь белизну мрамора оттеняет занавес, а контуры не имеют той резкости, что при дневном свете делает похожими наши статуи на простые силуэты.
-- Это верно, -- сказал Гиппарх, -- бронзовые статуи даже на светлом фоне неба никогда не бывают грубы, потому что отраженный свет, придает рельефность формам, подчеркивает их... Мрамор же, наоборот, требует контраста, приглушенности света, проходящего сквозь листву или темного фона олив.
-- Не находишь ли ты, -- спросил Леуциппа, -- что красота мрамора наиболее великолепна при желтых тонах осени?
-- Разумеется. В конце прошлой осени мне посчастливилось наблюдать это явление. В блеске заходящего солнца пылало и небо, и священные дубы Додона. Статуя олимпийца, облитая этим золотым светом, казалось, купалась в море лучей.