Когда гости, простившись с Леуциппой, вышли из зала, Конон подошел к хозяину дома.
-- Мой непредвиденный отъезд заставляет меня объясниться с тобой, Леуциппа, -- сказал он. -- Твоя дочь была вчера вечером у Гиппарха, я тоже был там. Утром я послал ей подарки. Следует ли мне теперь принимать избрание меня в стратеги.
-- Разумеется, следует.
-- Но я должен буду уехать, не повидавшись с твоей дочерью?
-- Нет, -- отвечал, улыбаясь, Леуциппа, -- я уже позвал ее, да вот и она.
Драпировка, закрывавшая одну из дверей, распахнулась, в комнату вошли Эринна и ее мать.
Волосы девушки поддерживались повязкой, в которой блестели золотые булавки. На шее был надет белый жемчуг, в два ряда нашитый на красную ленту, а обнаженные, без всяких украшений руки виднелись из-под широких рукавов туники. Обрамленное волнами золотистых локонов ее прелестное личико производило чарующее впечатление.
-- Жена, -- сказал Леуциппа, -- это тот самый молодой человек, которому мы обязаны спасением жизни нашей дочери. Я хотел предложить ему в благодарность украшение для его домашнего жертвенника, золотую чашу для возлияний богам; но Эринна опередила меня: она отблагодарила своего спасителя и, без нашего ведома, стала со вчерашнего дня его невестой.
Эринна, вся красная от смущения, бросилась в ноги Носсисы.
-- Прости меня, я не знаю, какой бог внушил мне поступить так.