-- ...своей матери или Лизис... или лучше нет... не говори никому ничего... Знай, что если случай снова пошлет тебе смертельную опасность, я буду защищать тебя как Геракл... Я готов вступить в борьбу даже с богами... Я говорю это для тебя одной, Эринна, и я не знаю, какая сила заставляет меня говорить тебе это.
-- Я сохраню это для себя одной, -- отвечала она, и ему показалось, что он видит, как под легким покрывалом вспыхнуло ее молодое лицо.
Она тихо продолжала:
-- Потому что я никак не могу заставить себя чувствовать после произошедшего испуг и тревогу. Я, наоборот, чувствую, что никогда не была ни так спокойна, ни...
Конон опустился на колени и взял ее руку.
-- Ни?.. -- спросил он.
-- Ни так спокойно, ни так счастливо, -- прошептала она.
Она прислонилась головой к мраморной плите, закрыла глаза и замолчала.
Он смотрел на нее, испытывая очарование, которое исходило от молодой девушки, и к которой он за минуту перед тем прикасался совершенно равнодушно. С лицом, обрамленным золотистыми волосами, закутанная в свои прозрачные покрывала, которым полумрак придавал гармонию и таинственность, девушка могла бы служить моделью для одной из тех статуй Артемиды, что Лизипп и Фидий так любили изображать на ложе из сухих трав и смятого папоротника.
Он хотел заговорить, но не находил в себе достаточно мужества, чтобы выразить все то, чем была полна его душа в эту минуту. Может быть, в нем смутно зарождалось желание, чтобы это златоволосое дитя, посланное неожиданно судьбой стало спутницей его жизни. Робея так, как он никогда не робел перед непоколебимой фалангой спартанцев, он не знал, что молчание передает глубину душевного волнения красноречивее всяких слов.