Издали доносится звон колокола.
Под ним лежит осужденный, сошедший с ума от этого постоянного звона. Лицо сведено судорогой, исказилось в ужасную гримасу. Конвульсивно раскрытые губы смеются диким смехом помешанного, а оба выпученные глаза "смотрят с выражением такого страшного безумия, какого не найдешь ни в одном сумасшедшем доме".
А кругом в кровавых лужах кишат омерзительные личинки, песок точно дышит и двигается; растения, деревья, воздух загромождены мухами и опьяневшими насекомыми.
У спутника Клары при виде этого дикого кошмара кружится голова, к горлу подступает тошнота, и сердце рвется на части. А она -- эта странная женщина, -- чувствует себя в этом саду пыток и цветов, как в своей стихии. С сладострастным упоением вдыхает она жадными ноздрями запах тления и крови, наслаждается всем существом своим хрипами и криками истязуемых и умирающих.
Женщина ли она? -- невольно думает он.
Не порождение ли она "воображения, охваченного ужасом"? Не "кошмар" ли она?
Да, это, несомненно, кошмар, пригрезившийся подавленному ужасом воображению -- но этот кошмар и есть сама жизнь.
"Клара -- это жизнь, истинная сущность жизни!"
"Всюду кровь! -- восклицает автор романа. -- "Где больше жизни, там больше палачей, с зловещими, ликующими лицами, палачей, терзающих тело, перепиливающих кости, сдирающих кожу!"
"Сад пыток" -- это "символ" -- символ жизни -- и, кажется, нет надобности подчеркивать -- не жизни вообще, а жизни современной, с её жестоким укладом, построенном на конкуренции и эксплуатации.