Очень скоро и здесь, во Франции, чувствительность осложнилась мечтательностью. Грезы принимали вид действительности. За видениями исчезала конкретная жизнь.
Шатобриан рассказывает в своих Мемуарах (Memoirs d'Outre Tombe), как еще в детстве он создал себе грезу-деву и явственно видел ее около себя, слышал её голос. А двойник Шатобриана Ренэ (в. романе Les Natchez) порой находится в таком повышенном нервозном состоянии, что ему кажется, будто какой-то женский призрак бросается ему в объятия, и он явственно слышит её слова: насладимся и умрем. Подобные галлюцинации были знакомы и Ламартину. Находясь на острове Искии, он написал роман о прекрасной рыбачке Грациелле и кончил тем, что уверовал в реальное существование этого нереального образа.
Незаметно видения, носящиеся перед этими слишком легко возбуждающимися мечтателями, окрашиваются и здесь, во Франции, в зловеще-жуткий цвет.
В одном из рассказов Нодьэ (Ines de las Sierras) выведен молодой офицер, чрезвычайно впечатлительный и неуравновешенный. "При такой легкой возбудимости чувства" (irritabilité du sentiment) -- заключает автор -- он "естественно" отличался склонностью ко всему таинственному и был "спиритуалистом" (т. е. признавал реальное значение за миром нереальностей) не столько даже по "убеждению", сколько просто по "инстинкту". Будучи таким "инстинктивным" спиритуалистом, молодой офицер всегда склонялся к тому убеждению, что ему суждено полюбить женщину не из крови и плоти, а -- призрак. И вот, когда он видит в замке привидение-женщину, он без ума в него влюбляется. Призрак потом, правда, оказывается реальной женщиной -- но это, разумеется, нисколько не меняет психологию героя Нодьэ.
Вообще без привкуса ужаса французская молодежь первой четверти XIX в. не могла себе представить ни одного интересного переживания.
Даже любовь, обыкновенно сопровождающаяся повышенной жизнерадостностью, у неё смешивалась с горьким ощущением смерти, с представлениями мрачной жути. Молодые люди отправлялись на любовное свидание порою с черепом в руке, дамы дарили черепа тем, кем они увлекались.
Однажды Берлиоз встретил на улице Флоренции погребальное шествие. Хоронили прекрасную, молодую женщину. Он немедленно присоединяется к кортежу; всё -- ночной мрак, таинственный свет факелов, печальные лица родственников -- настраивает его на повышенно-фантастический лад. Гроб принесен на место назначения, родственники расходятся, он велит поднять крышку, погружается в сладостно-жуткое созерцание покойницы, склоняется к ней, берет её руку, -- "если бы я был один -- признавался он -- я поцеловал бы ее".
Любовь бок-о-бок с смертью! Порыв нежности лицом к лицу с разложением. Или вот другая картинка в духе времени.
В Париже 30-х годов сошлась группа поэтов, детей вольной богемы -- Жерар де Нерваль, Борель, О'Недди. Они страстно ненавидели торжествующих мещан, весь современный уклад жизни, давивший их, как крышка гроба. По вечерам они -- отверженные пасынки -- собирались вместе, тушили все свечи, зажигали жженку, по рукам ходил череп, из которого они пили, и в этом жутком освещении, в этой жуткой обстановке они старались перещеголять друг друга мрачно-кошмарными стихами, призывавшими к мести и крови, раздавались взрывы бесовской оргии, слышались славословия в честь царя всех отверженных -- в честь князя тьмы.
На почве этого повышенно-нервного настроения, располагавшего ко всему таинственному и страшному, возникла в конце XVIII и начале XIX в. во всей Европе новая разновидность поэзии кошмаров и ужаса.