И много прочих.
В одной немецкой мистерии Св. Николай спасает таким образом даже душу такой грешницы, как папесса Иоанна, и когда дьяволы хотят отстоять свою добычу, то сопровождающий святого архангел Михаил преспокойно разгоняет их своим светозарным мечом.
Рядом с адом церковь поставила к тому же чистилище и рай, а такая концепция давала перевес светлым чаяниям и надеждам над страхом и отчаянием. Она не позволяла смотреть на жизнь, как на душераздирающую трагедию, полную ужаса и мрака.
Не трагедией, а именно Комедией озаглавил Данте свою -- по отзывам потомства, "божественную" -- поэму, этот итог и синтез всей средневековой культуры.
В письме к Кан Гранде делла Скала Данте (или кто-либо из его поклонников, проникнутых его духом) объяснил следующим образом происхождение этого странного заглавия, на первый взгляд так плохо гармонирующего с сюжетом "хождения по мукам".
"Комедия есть род повествования... отличающийся от трагедии тем, что начало последней внушает спокойствие и удивление, а конец её полон ужаса и страха, тогда как комедия начинается сурово, а кончается счастливо. Отсюда -- ясно, что произведение, о котором идет речь, должно называться -- комедией. В начале его сюжет страшен и ужасен (именно Ад), а в конце полон счастья и радости (именно, Рай)."
Первая часть дантовской трилогии, Ад, производит, без сомнения, впечатление чудовищного кошмара.
Полна ужаса внешняя обстановка -- эти кровавые потоки, озера из кипящей смолы, зловонные рвы, охваченные пламенем адские замки, пустыни, сжигаемые огненным дождем, навеки застывшие ледяные поля. Ужас навевают утонченно страшные пытки, которым подвергаются осужденные, несущиеся в вихре урагана, стоящие головой вниз в грязных ямах, сгибающиеся под тяжестью свинцовых ряс, замурованные в горящих гробах, раздираемые когтями чудовищных демонов. Полны ужаса образы адских привратников и прислужников, -- эти великаны, фурии, герионы, все эти образы, похожие на порождения больного воображения. Ужасом обвеяны, наконец, отдельные эпизоды скорбного хождения Данте по адским кругам, где "в воздухе беззвездном разносятся и плач, и крик, и стон нестройных мук".
Среди этих эпизодов есть один, при чтении которого леденела кровь в жилах еще отдаленнейшего потомства, один, гипнотизировавший своей беспредельно-мрачной поэзией умы еще позднейших поэтов и художников. То рассказ графа Уголино о том, как его заперли вместе с детьми в "Башне голода", как он видел своими глазами муки умирающих сыновей, и как, не в силах превозмочь голод, он питался их мясом.
Проснулись мы: вот час приходит