Меж тем к реке, разделяющей долину, подходят с двух сторон два народа - голлинули (французы) и гюрлюберлюши (немцы). Они располагаются по обоим берегам реки, появляется закуска, выпивка, туда и сюда летят шутки и прибаутки, дружелюбное настроение все нарастает, раздаются крики: "долой границы"... Рабочие уже навели мост через реку... Не по нутру это братанье народов "толстопузым" (буржуазии). Надо помешать. На толпу выпускают дипломатов. Они все устроят. На мосту ставится стража, устраивается таможня. Выступает член пасифистского общества. Без наций невозможна культура, доказывает он; а раз "нация", то как обойтись без войны. По обе стороны реки народы приходят в восторг. Пушки венчаются цветами. Вооруженный мир.
Но вот с неба спускается сам господь-бог в свите дипломатов, банкиров, журналистов. Он заходит сначала в стан голлинулей. "Вы - одни носители культуры, - говорит он им. - "А на вас нападают с того берега". Дипломаты, журналисты, банкиры кричат неистово: "Война", а господь-бог тем временем исчез. Он уже в стане гюрлюберлюшей. И что же? - Там он говорит то же самое и с тем же эффектом. По ту и по сю сторону реки интеллигенция образует патриотический хор, поэты одевают мундиры, бьют в большие барабаны и распевают кровавые гимны.
Надо двинуть друг на друга мужичков. Дело не легкое. Крестьянин Жано (француз) и крестьянин Хансо (немец) копают себе спокойно землю и знать ничего не хотят... Тщетно натравляют их друг на друга патриоты тыла, тщетно напевает Лилюли: "бей, бей, убей". Только когда на сцену выступает сила еще более страшная, нежели фея - иллюзия - "общественное мнение", оба мужичка, изрядно труся, бросаются друг на друга и низвергаются в пучину к великому восхищению "интеллектуалов", торжественной процессией восходящих на капитолий. Надо двинуть друг против друга еще и "цвет" обеих наций. Если смертный бой мужичков - сцена комическая, то взаимное истребление интеллигенции самое сильное место в пьесе апостола интеллигенции - Роллана... Лилюли будит спящего Алтапра и указывает ему на стоящего на том берегу юношу Антаресса. "Он враг, убей его", - шепчет она сначала одному, потом другому. А они - кровные друзья. Еще раз - последний раз - вспыхивает в них старая братская дружба. Они обнимаются и - убивают друг друга. Теперь фурия войны может безумствовать во всю. Весь мир рушится с грохотом и хоронит под своими обломками даже того, кто один сохранил здравый смысл, божественный смех Полишинеля, - Арлекина.
---------------
"Если рыцари духа", "избранное меньшинство" бессильны освободить мир от гнета и крови империализма, то не следовало ли автору "Лилюли" уверовать в социальную революцию? Ромэн Роллан в последнее время все более признавался, что только коренное социальное переустройство всего общества может спасти культуру и человечество от вырождения. Итак - социальная революция.
Но ведь Ромэн Роллан - ученик Толстого, непротивленец. Отсюда - сомнения, колебания, нерешительная двойственность. "Я не революционер - писал он, - но и не противник революции... Я стою без колебания - в области действия - за социальное обновление, и не только социальное, но всестороннее, - моральное, религиозное, эстетическое. Но насилие я осуждаю и осуждаю его у всех партий. Если мне докажут, что оно неотделимо от действия (что однако спорно), то в таком случае мое действие иное, в иной плоскости, в сфере духа, где насилие есть ошибка, ибо есть отрицание или ограничение". Или в другом письме: "Нам говорят, что рано или поздно мы придем к насильственной революции. Отвечаю за себя - никогда. Всякое насилие претит мне, совершается ли оно революционерами или империалистами. Если мир не может обойтись без него, то моя роль - не вступать с ним в союз, а воплощать иной и противоположный принцип, служащий ему противовесом. У каждого своя роль"*.
/* Отрывки из частных писем, цитируемые в книге Жув: "Р. Роллан", 1914 - 1919.
И все-таки сквозь эти непротивленческие настроения, зародившиеся в нем в восьмидесятые годы, пробивается невольная симпатия к идее революции, расцветающая в нем под жарким солнцем наших дней.
Первого мая 1917 года Ромэн Роллан (в органе Гильбо "Завтра") приветствовал нашу февральскую революцию, истолковывал ее почти в духе будущего октябрьского переворота: "Наша революция была совершена великими буржуа, раса которых исчезла. У них были грубые пороки и такие же добродетели. Современная цивилизация унаследовала только их пороки: интеллектуальный фанатизм и алчность. Да будет ваша революция делом великого народа... Вспомните, русские братья, что вы боретесь и за себя, и за нас. Наши отцы 1792 года хотели распространить свободу во всем мире. Но это не удалось. Да и принялись они за это дело не так, как следовало. Но воля их была возвышена. Пусть и ваша будет такой. Несите Европе - мир и свободу".
Но и наша октябрьская революция не нашла в нем противника. В ответ на запрос одного шведского журналиста лево-социалистической газеты, как он относится к большевикам, Ромэн Роллан отвечал*: