-- Я испугал вас, дорогая? -- воскликнул я в раскаянии, -- Я заговорил слишком рано? Простите меня. Но я должен был сказать вам. Сердце у меня просто разрывалось. Мне кажется, я люблю вас с первой встречи. Может быть, я и не заговорил бы об этом. Но, Руфь, милая, если бы вы знали, какая вы чудная девушка, вы бы не осудили меня!
-- Я не осуждаю вас, -- прошептала она -- Я сама виновата. Я оказалась плохим другом. Я не должна была этого допускать. Потому что ничего из этого не выйдет, Поль. Я не могу сказать вам того, что вы желали бы услышать. Между нами никогда не может быть ничего другого -- только дружба.
Точно чья-то холодная рука схватила меня за сердце -- страх, ужасный страх, что я теряю все, что люблю, что делало жизнь привлекательной.
-- Почему? -- спросил я. -- Вы хотите сказать, что... что боги были благосклонны к кому-нибудь другому?
-- Нет, нет, -- отвечала она торопливо, с негодованием, -- совсем не то!
-- Тогда это значит, что вы меня еще не любите? Конечно, нет! Но когда-нибудь вы полюбите меня, дорогая. А я буду ждать терпеливо и не буду к вам приставать. Я буду ждать вас, как Иаков Рахиль; если только вы меня не прогоните без малейшей надежды.
Она потупилась, бледная, со сжатыми губами, точно испытывая физическую боль.
-- Вы не поймете, -- прошептала она. -- Это невозможно. Есть нечто, не допускающее этого, и так будет всегда. Я не могу сказать больше.
-- Но, Руфь, милая, -- умолял я в отчаянии. -- Неужели всегда будет так? Я могу ждать, но не могу от вас отказаться. Неужели нет надежды?
-- Очень мало. Вряд ли есть. Нет, Поль, я не могу об этом больше говорить. Расстанемся здесь и не будем встречаться некоторое время. Может быть, со временем, мы опять будем друзьями, когда вы простите меня?