Весь дом был погружен в какой-то ужасный мрак. Бедная мисс Оман молча и беспокойно ползала по лестнице вверх и вниз, с влажными глазами и трясущимся подбородком, или уныло сидела у себя в комнате над предложением, вносимым в парламент (требовавшим, насколько я помню, назначения Женщины в состав жюри для рассмотрения дел о браках и разводах), и лежавшем у нее на столе, в страстном ожидании подписей, которых оно так и не дождалось. М-р Беллингэм, вначале переходивший от яростного гнева к полной панике, теперь постепенно погружался в нервную прострацию, которую я наблюдал со страхом. Фактически единственным лицом в доме, вполне владевшим собой, была сама Руфь, но и она не могла скрыть следов печали и уныния от надвигавшейся опасности. Обращение ее не изменилось. Или, я сказал бы, она вернулась к тому настроению, какое я замечал раньше, спокойному, сдержанному, скрытному, с оттенком горечи, проглядывавшим в ее приветливости. Когда мы бывали одни, ее холодность пропадала, она была кротка и мила. Но сердце у меня переворачивалось при виде того, как она тает и делается все мрачнее, бледнее, как ее серьезные глаза делаются все более грустными, но еще бодро глядят навстречу судьбе.
Ужасно было. И все время всплывали вопросы: когда обрушится удар? Чего ждет полиция? И когда она наложит руку, что скажет Торндайк?
Так протянулись четыре дня. Но на четвертый, как раз когда началась вечерняя консультация, и моя приемная была полна пациентов, появился Поультон с запиской.
Записка -- от Торндайка -- была следующего содержания:
" Я узнал от д-ра Норбери, что он получил только что письмо из Берлина от Ледербогена -- авторитетного специалиста по восточным древностям, -- который упоминает об англичанине-египтологе, встреченном им в Вене около года тому назад. Он не может вспомнить имени этого англичанина, но в письме есть выражения, которые заставляют доктора Норбери подозревать, что дело идет о Джоне Беллингэме.
Я хотел бы, чтобы вы привезли ко мне м-ра и мисс Беллингэм сегодня в 8 ч. 30 мин. вечера, чтобы их свести с д-ром Норбери и поговорить о письме. Ввиду важности вопроса, прошу вас непременно исполнить мою просьбу".
Надежда возродилась во мне, и я почувствовал облегчение, точно тяжесть свалилась с плеч. Еще была возможность разрубить этот гордиев узел, возможность распутать дело, пока не поздно. Я быстро написал две записки, одну в ответ Торндайку, другую Руфи, сообщая ей о предстоящем свидании, и передал их верному Поультону.
К моему облегчению, число пациентов не увеличивалось, и я мог поспеть вовремя.
Было около восьми часов, когда я добрался до Невиль-Коурта. Последние красные лучи заходящего солнца уже бледнели на крышах и дымовых трубах, и вечерние тени сгущались в углах и нишах.
Так как у меня оставалось еще несколько минут до восьми часов, то я стал бродить по кварталу, задумчиво смотря на знакомые лица и стены.