Дело было плохо. Я тут же сообразил, что это ставило меня в весьма двусмысленное положение. Первой моей мыслью было послать сторожа за доктором и полицией. Но через минуту я сообразил, что к этому есть серьезные препятствия.

Ничем я не мог доказать, что это не я сам ударом молотка сбросил его с лестницы. Конечно, ничто не показывало, чтобы я это сделал. Но мы были одни в доме, исключая сторожа, находившегося в подвале, где ничего не могло быть слышно. Начнется дознание. При этом возникнет вопрос о завещании, которое, как было известно, существовало. Прочтя завещание, заподозрят Хёрста. Он даст показания коронеру, и меня обвинят в убийстве. Или, если и не обвинят, то Хёрст меня заподозрит и откажется, вероятно, от своего обязательства. И при таких обстоятельствах мне нельзя будет настаивать. Он откажется платить, а мне нельзя будет подать в суд.

Я сел на лестнице как раз над телом бедного Джона и стал обдумывать дело. В худшем случае мне предстоит быть повешенным. В лучшем -- я должен потерять пятьдесят тысяч фунтов. Положение тоже не из приятных.

Предположим, что я скрою тело и заявлю, что Джон уехал в Париж. Здесь, конечно, есть риск, что все откроется. В этом случае я, конечно, буду уличен в убийстве. Но если не откроется, то я не только буду свободен от подозрения, но и получу пятьдесят тысяч фунтов. Риск -- в обоих случаях, но в одном -- безусловный проигрыш, тогда как в другом риск оправдывался материальными выгодами. Вопрос был в возможности скрыть тело.

Любопытно, что я раздумывал об этом довольно долго, пока дошел до ясного решения. Я перебрал с дюжину способов, как быть с трупом, и все отвергал, как непригодные. Вдруг вспомнил про мумию, которая была наверху. Сначала эта мысль промелькнула как фантастическая, -- спрятать тело в футляр мумии. Но, развивая эту мысль, я нашел, что это возможно. И не только возможно, но и довольно легко. И не только легко, но и вполне безопасно. Раз мумия попадет в музей, я избавлюсь от нее навсегда.

Обстоятельства были, как вы знаете, благоприятны до странности. Не придется ни шуметь, ни спешить, ни бояться. Времени было достаточно для необходимых приготовлений. Самый футляр мумии оказался необыкновенно подходящим. Материал его был необыкновенно гибким, благодаря шнуровке сзади он мог быть открыт без повреждения. Стоило разрезать шнуровку, которую можно было возобновить. Небольшие повреждения могли произойти только при вкладывании трупа. Но и тут можно было потом наложить новый слой краски, который замаскирует и новую шнуровку.

На этом плане я и остановился.

Я сошел вниз и послал сторожа с поручением в здание суда. Потом вернулся и внес умершего в одну из комнат третьего этажа, где его и положил на длинный ящик в позе, какую он должен был принять в футляре. Платье его я сложил аккуратно и все, кроме сапог, положил в один из чемоданов, которые он брал с собой в Париж. Когда я покончил с этим, я замыл тщательно клеенчатую дорожку на лестнице и площадке к тому времени, как вернулся сторож. Я сказал ему, что м-р Беллингэм уехал в Париж, а сам отправился домой. Дверь в верхние этажи запиралась американским замком, но для безопасности я замкнул и дверь в комнату, где лежал покойник.

У меня были кое-какие сведения о способах бальзамирования, но, главным образом, о способах, употреблявшихся в древности. На следующий день я пошел в библиотеку музея и просмотрел новейшие книги по этому вопросу. Они были необычайно интересны и сообщали о замечательных усовершенствованиях, внесенных современной наукой в это древнее искусство. Способ, выбранный мной, был простейший: впрыскивание формалина. И прямо из музея я отправился за необходимым материалом. Но бальзамировального шприца я не купил: книга утверждала, что обыкновенного шприца для инъекций при анатомии совершенно достаточно. И я подумал, что это будет осторожнее.

Боюсь, что я произвел впрыскивание страшно неловко, хотя внимательно изучал таблицы учебника анатомии. Но все же мои приемы произвели свое действие. Бальзамировку я произвел на третий день вечером. Когда я замыкал за собою дверь в этот вечер, я сознавал с удовлетворением, что останки бедного Джона спасены от разложения.