-- Я хочу предложить вам одну вещь и попрошу вас обдумать ее хорошенько.
-- Это звучит очень внушительно, -- сказала она. -- В чем же дело?
-- А вот в чем. Когда я был студентом, я научился одному полезному искусству, а именно -- стенографии. Конечно, я не пишу с молниеносной быстротой репортера, но я довольно быстро могу писать под диктовку.
-- Да. Ну, что же?
-- Так вот, у меня бывает несколько свободных часов каждый день, обычно все послеполуденное время до шести часов или до половины седьмого. Если бы вы ходили в музей по утрам, выбирали книги, отыскивали все нужные места и делали бы отметки -- это вы могли бы сделать и без помощи вашей правой руки, -- то я мог бы приходить после двенадцати, вы читали бы мне выбранные отрывки, а я стенографически записывал бы их. В каких-нибудь два часа мы успели бы сделать столько же, сколько сделаете вы, занимаясь целый день и записывая все обычным путем.
-- Как это мило с вашей стороны, доктор Барклей, -- воскликнула она. -- Чрезвычайно мило! Конечно, я не могу отнимать у вас свободное время, но я очень ценю вашу доброту.
Я был совершенно уничтожен ее категорическим отказом, но все-таки продолжал слабо настаивать.
-- Мне хотелось бы, чтобы вы согласились. Я знаю, -- сделать даме такое предложение, не будучи с ней даже хорошо знакомым, -- это может показаться слишком смелым. Но если бы на вашем месте был мужчина, то я все равно поступил бы так же, и мое предложение было бы принято, как вполне естественное.
-- Сомневаюсь. Во всяком случае, я не мужчина. Иногда мне хотелось бы быть мужчиной.
-- Я уверен, что вы гораздо лучше так, как вы есть, -- воскликнул я с такой серьезностью, что мы оба рассмеялись.