Хотя о движеніи 70-хъ и 80-хъ годовъ немало уже написано, но все-таки мнѣ не разъ пришлось слышать, почему это я, очевидецъ и участникъ этого движенія, не опишу въ болѣе послѣдовательномъ порядкѣ разные этапы движенія въ ихъ постепенномъ развитіи. Я и рѣшилъ изложить весь ходъ дѣла, какъ сохранилось оно въ моей памяти.
Освобожденіе крестьянъ, новый судъ, земство, городовое положеніе и многое другое, имѣвшее начало въ шестидесятыхъ годахъ и задуманное сначала широко, къ концу этого десятилѣтія, какъ извѣстно, перестало удовлетворять прогрессивную часть общества. Явилась критика, охлажденіе. А между тѣмъ, общество, ободренное этими реформами, какъ бы очнувшись отъ долгаго сна, вдругъ страшно заторопилось, чтобы наверстать пропущенное время, и принялось за энергичную ломку старыхъ устоевъ.
Карьеризмъ, взяточничество, погоня за богатствомъ, почестями семейный деспотизмъ, битье дѣтей -- все это порицалось, и на мѣсто ихъ выставлялись на первое мѣсто идея долга служенія странѣ, народу; свобода личности, принесеніе себя въ жертву долгу. Люди, охваченные такими порывами, набрасываются на школы, артели, ассоціаціи, чтобы помочь народной темнотѣ и ея бѣдности. Идутъ въ земство, въ судъ, городскія управы съ тою же мыслью -- приносить пользу другимъ, странѣ. Работа закипаетъ по всѣмъ направленіямъ, но скоро начинается и охлажденіе. Реформы не получаютъ настоящаго развитія и начинаютъ даже урѣзываться. Школы отнимаютъ, всюду воздвигаютъ стѣсненія, запреты. Легальная дѣятельность сильно тормозится. Это охлаждаетъ многихъ, и вотъ, не прошло и десяти лѣтъ, какъ въ воздухѣ повисло извѣстное мнѣніе, что никакими частными реформами, никакой легальной дѣятельностью народному горю, бѣдѣ народа не помочь... Такъ, напримѣръ, освобожденіе крестьянъ въ томъ видѣ, какъ оно было произведено, не только не улучшило ихъ положенія но, въ матеріальномъ отношеніи еще ухудшило. Земство, ограниченное въ своихъ средствахъ и въ своей дѣятельности, не было въ состояніи дать ни школы на всѣхъ, ни медицинской помощи. О поднятіи же крестьянскаго хозяйства и думать было нечего.
Молодежь, чуткая ко всему, быстро схватываетъ ходячія мысли, усваиваетъ и дѣлаетъ свои выводы, не останавливаясь ни передъ чѣмъ. Воспитанная шестидесятыми годами, она глубже впитала въ себя и идею служенія на пользу народа и отрицаніе карьеризма, личныхъ благъ. Многіе въ дѣтствѣ пережили тогда еще искреннюю вѣру. Для нихъ ученіе Христа -- положить душу свою за другихъ, раздать имущество, претерпѣть муки за вѣру, идею оставить ради нихъ отца и матерь, отдать всего себя на служеніе вѣрѣ -- были завѣтомъ Бога. На этой почвѣ уже нетрудно было усвоить и ученіе шестидесятыхъ годовъ о долгѣ передъ народомъ, о необходимости заплатить ему за всѣ блага, полученныя отъ рожденія. Необходимость отдать себя всецѣло на служеніе народу, странѣ, казалось обязательнымъ, и каждый, проникаясь этой мыслью, очень рано "начиналъ задавать себѣ вопросъ, какъ и въ какой формѣ онъ сможетъ это сдѣлать".
Собранія молодежи того времени, съ цѣлью саморазвитія, выработки міровоззрѣнія, главнымъ образомъ, къ тому и сводились, чтобы уяснить себѣ этотъ вопросъ. И въ концѣ шестидесятыхъ годовъ мы наталкиваемся уже на цѣлую организацію такихъ собраній, устроенныхъ Нечаевымъ, гдѣ не только занимаются саморазвитіемъ, но уже ставятъ вопросъ и о необходимости приступитъ къ дѣлу.
Нечаевской организаціей и слѣдовало бы собственно начинать исторію 70-хъ годовъ, какъ имѣвшей мѣсто наканунѣ ихъ, но есть черты, по которымъ дѣло Нечаева скорѣе относится къ прошедшему десятилѣтію, чѣмъ къ наступающему, и рѣзкой чертой отдѣляетъ отъ него. Уцѣлѣвшіе послѣ погрома въ очень незначительномъ количествѣ "нечаевцы" потомъ пристали къ дальнѣйшему движенію. Большая же часть ихъ относилась скорѣе даже отрицательно, а то и враждебно къ самому Нечаеву, перенося это и на самое дѣло, къ которому онъ призывалъ. Я помню, какъ удивились однажды въ Москвѣ на одномъ вечерѣ, когда я высказалъ въ 72 году нѣсколько словъ въ защиту Нечаева. "Первый разъ это слышу", -- замѣтилъ одинъ новичекъ въ Нечаевскомъ дѣлѣ. Все оно держалось какъ бы однимъ человѣкомъ, сумѣвшимъ заставить повѣрить въ существованіе какой то фикціи, сильнаго заграничнаго комитета, и продолжалось лишь до перваго случая, когда эта фикція стала ясной. Выходило такъ, что людей связывала не общая идея, а лишь крѣпкія возжи, сильная воля Нечаева. Лопнули возжи, не стало Нечаева, и дѣло разомъ было брошено. Многіе винятъ въ этомъ Нечаева. Говорятъ, что его генеральство, его система надувательства были причиной, что погрому удалось совершенно уничтожить всю организацію. Мнѣ же кажется, что эта смерть была естественна. Ею закончились шестидесятые годы, когда еще не вполнѣ пропала вѣра въ возможность продуктивной легальной дѣятельности, когда чисто студенческія дѣла, какъ борьба за кассы взаимопомощи, библіотеки, право собраній, кухмистерскія отвлекали молодежь отъ общественнаго вопроса. Такія вѣрующія личности встрѣчались даже и позднѣе -- въ 71-72 году, но раньше ихъ, конечно, было больше, и вотъ въ этомъ и надо искать разрѣшенія вопроса, почему уцѣлѣвшіе нечаевцы не пошли потомъ въ народъ, а попытались войти въ жизнь, занять различныя положенія. Поэтому же, вѣроятно, въ 69-мъ году люди туго, какъ бы нехотя, несамостоятельно вступали въ организацію, и она не могла развернуться такъ широко, какъ это вышло 4-5 лѣтъ спустя -- въ 74 году. По всему этому я и начну съ 70-хъ годовъ. Семидесятые годы начинаются тоже съ кружковъ саморазвитія, самообразованія, но за какіе-нибудь два-три года, отдѣляющіе ихъ отъ предшествующихъ движеній, много ушло воды, многое измѣнилось: критика окончательно подорвала вѣру въ продуктивность легальной дѣятельности. На всѣ реформы стали теперь смотрѣть, какъ на заплаты, которыя не только не помогаютъ, чинить старое платье, но только еще больше его раздираютъ.
Даже уже во времена нечаевскаго процесса въ 71-мъ году въ Петербургѣ, по тому интересу, съ какимъ слѣдила тогда за нимъ молодежь, видно было, что времена мѣняются, что: отношеніе теперь совсѣмъ иное. Студенты, чтобы попасть въ залу суда на разборъ дѣла, иногда дежурили напролетъ всю ночь на дворѣ (уда. Залъ набивался публикой до невозможнаго. Газеты брались нарасхватъ, а рѣчами защитниковъ, подсудимыхъ зачитываются всѣ больше романовъ. Главное обвиненіе вращается на убійствѣ Иванова и всячески старается выставить подсудимыхъ въ дурномъ свѣтѣ. Публика и сама не одобряетъ факта, но она пропускаетъ его мимо ушей, какъ бы не замѣчаетъ или пытается взвалить все на отсутствующаго Нечаева, подыскивая для подсудимыхъ разные оправдательные мотивы, рисуя ихъ героями, мучениками за идею, за желаніе послужить, поработать на благо родной страны, на пользу народа. Отъ нихъ, отъ ихъ смѣлыхъ рѣчей всѣ въ восторгѣ, имъ въ душѣ рукоплещутъ. Благодаря такой идеализаціи, этотъ процессъ, вѣроятно, заставилъ очень многихъ задуматься надъ вопросомъ, что дѣлать, какую выбрать дѣятельность, чтобы быть полезнымъ другимъ. По крайней мѣрѣ, со мной и товарищемъ вышло слѣдующее. Въ процессѣ дѣйствіе происходитъ въ Московской Земледѣльческой Академіи. Это сразу наталкиваетъ меня съ товарищами на мысль ѣхать туда, изучать сельское хозяйство, стать агрономами и въ качествѣ таковыхъ нести свои знанія въ деревню, научить ее улучшеннымъ способамъ обработки земли, ея удобренію, и т. д. Насъ было шестеро. Нѣкоторые изъ насъ находились уже въ лѣсномъ институтѣ, гдѣ проходилась и агрономія, но она стояла здѣсь на второмъ планѣ, а въ Петровской Академіи обратно, и насъ потянуло туда. Благодаря нечаевскому процессу, Петровка казалась выше, интереснѣе. Въ ней и всѣ порядки былинные, болѣе свободные: курсовъ не было,-- всякій выбиралъ и изучалъ только то, что ему нравилось. Послѣ гимназіи, послѣ обязательныхъ уроковъ, экзаменовъ, эта свобода особенно прельщала, и мы, быстро собравшись, двинулись въ путь. Съ переѣздомъ въ Петровку, вскорѣ знакомимся съ болѣе старыми петровцами и черезъ нихъ мало-по-малу втягиваемся въ начавшееся движеніе 70-хъ годовъ. Товарищи мои, впрочемъ, черезъ годъ уѣзжаютъ, но я остаюсь, вступаю въ кружокъ Чайковскаго, и вмѣстѣ съ прочими, переживаю все десятилѣтіе, вплоть до ареста 17-го марта 1881 года. Въ 74-мъ году я дѣлаюсь нелегальнымъ, мнѣ совѣтуютъ бѣжать за-границу, но я отказываюсь, какъ и позднѣе, и, такимъ образомъ, все это время нахожусь въ Россіи, принимая участіе и въ хожденіи въ народъ, и въ поселеніяхъ,и въ бунтарствѣ, и въ "Землѣ и Волѣ", и въ "Народной Волѣ". Всѣ эти этапы движенія 70-хъ и 80-хъ годовъ и хочу я изложить въ личномъ переживаніи. Начну съ Петровки. Многія подробности я буду выпускать,-- онѣ напечатаны раньше.
Едва мы высадились на полустанкѣ "Петровская Академія", какъ начали восхищаться прежде всего полосами чуднаго хлѣба, а затѣмъ роскошной лиственничной аллеей, ведущей къ Академіи. Кончилась аллея, новый восторгъ: небольшой, но очень изящный дворецъ, гдѣ читались лекціи {Петровская Академія (земля лѣсъ и дворецъ) принадлежала раньше Разумовскимъ.}, за нимъ большой паркъ съ громадными аллеями по сторонамъ главной дороги, далѣе обширный прудъ-озеро, кругомъ лѣсъ. Увидали впервые скачущихъ по деревьямъ бѣлокъ, отыскали и, якобы Ивановскій, гротъ, гдѣ разыгралась трагедія,-- все это въ первый разъ представлялось въ какомъ-то особенномъ необычайномъ видѣ, и мы вполнѣ были довольны своимъ выборомъ. Однако, недолго длился нашъ восторгъ. Дѣйствительность чуть ли не на другой же день принялась окачивать насъ холодной водой. Петровку преобразовали: съ этого года вводились курсы, обязательные переходы, необходимость выдерживать экзаменъ на соотвѣтствующій курсъ по числу проведенныхъ въ академіи лѣтъ. Для поступленія требовался гимназическій аттестатъ. Вольной жизни положенъ былъ конецъ. Столовую у студентовъ отобрали. Лавочка и библіотека закрылись, а товары и книги разобрали по рукамъ. Студенческихъ старостъ не стало. Многіе въ силу всего этого должны были оставить Петровку, другіе не могли поступить въ нее. Повѣяло пустотой, сѣрой осенью кругомъ, стало неуютно и грустно за разъѣзжающихся.
Проходитъ такъ нѣкоторое время, и вдругъ неожиданно наносятся самый сильный ударъ, разбивающій всѣ наши мечты и надежды быть полезными народу своими знаніями.
Гуляя по окрестностямъ, мы вскорѣ натолкнулись на жалкія, чахлыя хлѣбныя полоски крестьянъ изъ сосѣдней деревни. Что за диво? Вблизи академіи, вблизи столькихъ знатоковъ дѣла, на виду ея высокаго, густого хлѣба -- такой рѣдкій, низкій хлѣбъ рядомъ. Гдѣ, въ чемъ причина; бросились мы съ разспросами къ старшимъ знакомымъ петровцамъ. Вѣдь, цѣль академіи въ томъ и состоитъ, чтобы научить мужика умѣло обращаться съ землей, дать ему возможность этимъ избавиться отъ голоданія, а тутъ, какъ будто и нѣтъ ея на свѣтѣ, или она за тридевять земель. Ни малѣйшаго вліянія. Почему? А потому, что народъ не хочетъ знать нашей науки,-- отвѣчаютъ намъ пытавшіеся, по ихъ словамъ, внести культуру въ деревню.-- Какъ жили и работали отцы нагни, такъ и мы хотимъ жить и работать,-- отвѣчали, будто, имъ въ деревняхъ и наотрѣзъ отказались отъ всякихъ новшествъ.