-- Я не знаю... право, я не знаю, бормотала Вѣра, краснѣя пуще прежняго, между-тѣмъ, какъ въ глазахъ ея блистало невинное удовольствіе...
Старикъ-отецъ ничего этого не замѣтилъ.
-- Просмотрѣть; нѣтъ, я бы не просмотрѣлъ, говорилъ онъ, скорыми шагами ходя по комнатѣ:-- я бы не проглядѣлъ: въ-самомъ-дѣлѣ, разомъ хватить сорокъ, шестьдесятъ, а пожалуй... и восемьдесятъ цѣлковыхъ: это не шутка, можно бы поправиться...
-- Иванъ Ивановичъ, Вѣрочка, ступайте ужинать, сказала Аграфена Ивановна, высунувъ изъ дверей свою голову.
-- Идемъ, отвѣчалъ Иванъ Ивановичъ, идя за дочерью въ другую комнату.
-- А при счастьи и восемьдесятъ можно, думалъ онъ, садясь за столъ. За ужиномъ Иванъ Ивановичъ занимался не только желудкомъ; улыбка и взгляды, бросаемые поперемѣнно то на дочь, то на жену, ясно обнаруживали въ немъ какія-то думы... какъ видно, довольно-пріятныя.
Вѣрочка почти ничего не кушала, не смотря на всѣ убѣжденія матери.
-- Если не хочешь кушать, такъ съ Богомъ ложись спать; вѣдь ты, я думаю, устала сегодня, сказала послѣдняя.
Вѣра встала изъ-за стола, поцаловала отца, подошла къ матери, крѣпко поцаловала нѣсколько разъ ея руку, и еще крѣпче поцаловала въ лицо.
-- Здорова ли ты, Вѣрочка, спросила старушка: -- у тебя такія горячія губы; не простудилась ли ты?