Влияние Вл. Соловьева на К. Леонтьева в крушении его самых задушевных патриотических надежд не подлежит никакому сомнению: это печатно и в письмах высказывал сам Леонтьев. Гораздо труднее указать прямо на какое-либо влияние этого последнего на Соловьева. Причиною тому -- прежде всего коренное различие между ними в их психическом строе.
К. Леонтьев имел обыкновение высказываться в разговоре или печати больше и дальше того, что он на самом деле думал. Это тоже сыграло свою печальную роль в судьбе Леонтьева. Его страсть к парадоксам делала из него какое-то пугало для людей, не знавших его; а его преувеличения в области душевных излияний до сих пор окружают его темным ореолом какой-то исключительной безнравственности.
Совершенно обратное явление представляет Соловьев. Он никогда не высказывал печатно всего того, что думал или говорил в кругу друзей. На этом и основаны были предположения Леонтьева, что Соловьев в своих посулах будущего земного благоденствия только "хитрит" для достижения более реальной цели подчинения всех папе. Он с горечью писал мне о Соловьеве, что "печатные политические воззрения его просто поражают меня, не знаю только чем: ребячеством своим или наглым притворством, ибо не далее как в последнее свидание со мною он говорил мне: "Если для соединения церквей необходимо, чтобы Россия завоевала постепенно всю Европу и Азию -- я ничего против этого не имею". Отчего же не печатать этого? А все противоположное?.."12
Скрытый империализм Соловьева очень ясно раскрывается кн. Е. Трубецким в его известном труде13. Не прав ли был Леонтьев и в том случае, когда он иногда приписывал себе влияние на те или другие взгляды Соловьева?
В том же цитированном уже мною письме Леонтьев рассказывает о факте, бывшем, по-видимому, еще в 82 году. "Влад. Соловьев сказал мне в Москве: "Я хочу напечатать в "Руси" Аксакова, что нужно большое бесстрашие, чтобы в наше время говорить о страхе религиозном, а не об одной любви". Сказал... и не напечатал этого, а напечатал совершенно неосновательные возражения в защиту Достоевского, и не только его, но и Льва Толстого; а через полгода или год отступился от последнего и эту часть возражений в отдельном издании выбросил, понявши довольно давно, что я прав..."14
Но это, конечно, не важно. Тот или другой факт еще не много доказывает. Более важное значение имеет общее миросозерцание писателя в тот или иной период.
Мы видели, с каким раздражением против Соловьева умер Леонтьев. В нападках на средневековое миросозерцание он увидел окончательное торжество во взглядах Соловьева тех начал безбожного демократического прогресса, о коих он не мог говорить без негодования и ненависти. Мог ли он думать, что в этом случае он решительно ошибся. И если бы он прожил еще хотя бы 8 лет, с какой бы радостью удостоверился, что ошибся, с каким бы восторгом воскликнул "Осанна" своему старому другу, когда появились его "Три разговора" и "Повесть об Антихристе"!..15
В 90-х годах совершенно ясно определился перелом во взглядах Вл. Соловьева. Как и Леонтьев, он пережил к концу своей жизни полное крушение своих заветных чаяний и упований. В эти годы, по словам его биографа и комментатора, центр тяжести для него заключался в полном отрешении от всех земных утопий, и прежде всего от утопии прогресса. "Перед ним во весь рост встал образ смерти, предстоящей в недалеком будущем всему человечеству. Земной путь последнего представляется философу уже оконченным" {Кн. Е. Трубецкой. Миросозерцание Вл. Соловьева. II, с. 299.}.
"Историческая драма сыграна, и остался один лишь эпилог, который, впрочем, как у Ибсена, может сам растянуться на пять актов. Но содержание их в существе дела заранее известно" {"Собрание сочинений Вл. С. Соловьева", VII, с. 586.}. Это мы читаем в последней, посмертной уже статье Вл. Соловьева16. Это последнее слово его, "крик его сердца", как он сам выразился. Здесь подвергается уничтожающей критике ходячая теория прогресса в смысле возрастания всеобщего благополучия. "Со стороны идеала, -- говорит он, -- это есть пошлость или надоедливая сказка "про белого бычка", а со стороны предполагаемых исторических факторов -- это бессмыслица, прямая невозможность. Говорите усталому, разочарованному и разбитому параличом старику, что ему еще предстоит бесконечный прогресс его теперешней жизни и земного благополучия... "Уж какое тут, батюшка, благополучие, какая жизнь. Лишь бы прочее время живота непостыдно да без лишних страданий дотянуть до "близкого конца"" {Там же, с. 585-586.}.
Если бы не подпись Вл. Соловьева под этими словами, можно было бы спорить, что это написал К. Леонтьев, только не в 1900 году, а приблизительно лет за 25 до этого. Вот и разгадка недоумения Леонтьева по поводу веры Соловьева в земное благоденствие после соединения церквей, притворство ли это было или искреннее заблуждение. Как пелена с глаз, отпало заблуждение, а с нею отпало то главное и существенное, что дотоле разделяло Соловьева и Леонтьева. Объединяла же их глубокая личная религиозность. И вот "леонтьевское" настроение глубокого пессимизма к земным вещам стало вместе и соловьевским в последние годы его жизни.