Я не хочу сказать, что это есть результат влияния Леонтьева. Такие коренные перемены и переломы в мировоззрении писателя никогда не совершаются под влиянием кого-либо одного. Они -- результат пережитого, передуманного за многие годы, выстраданного под противодействием и ударами самой жизни. Но, конечно, в общей сумме воздействующих влияний на крушение веры Соловьева в земной прогресс свою долю имел и Леонтьев. Точно так же, как крушение веры Леонтьева в культурное призвание России подготовлялось медленно и постепенно. А последний, решительный удар в этом направлении последовал со стороны Вл. Соловьева.

Я не имею возможности остановиться на этом важном моменте жизни Леонтьева, на этой самой трагической ее странице. Для этого надо было бы дать очерк культурных воззрений Леонтьева и его взгляда на призвание России и надежд, связанных с этим призванием. Это настолько серьезно и важно, что кратко и вскользь коснуться этого предмета нельзя; об этом стоит поговорить отдельно, а задача моя в настоящую минуту более узка. Поэтому я перейду прямо к последнему моменту культурофильства Леонтьева, потому что этот момент непосредственно связан с именем Вл. Соловьева.

В 88 году появилась статья Вл. Соловьева под заглавием "Россия и Европа" 17. Я хорошо помню то впечатление, какое произвела она среди нас, среди молодежи 80-х годов, так или иначе разделявшей славянофильские чаяния. Это было впечатление бомбы, разорвавшейся в совершенно мирной обстановке людей, убаюканных националистической политикой и видевших уже сладкие сны будущего величия родины, всемирного призвания России, беспредельного культурного творчества и т. д. Пробуждение было тяжелое. Удар Соловьева был направлен против Н. Данилевского с его теорией культурно-исторических типов и, главное, против его утверждения, что русско-славянский мир призван явить новую, четырехосновную культуру. Впечатление от этого удара было у нас удручающее, потому что трудно было логически оспаривать аргументацию Соловьева, и рассудок подчинялся холодным выводам этой аргументации, но чувство, но сердце не мирилось с этим и протестовало всеми своими силами против этих выводов.

Такое впечатление было, по-видимому, и у Леонтьева. В самобытность славянского мира он и раньше не верил. Возможность же создания русской культуры всегда была у него под знаком вопроса. Поход Вл. Соловьева против неосновательных славянофильских надежд подрывал последние корни веры в русское творчество, и в результате Леонтьев должен был против своей воли и чувства согласиться с Соловьевым, что призвание России не культурное, а исключительно религиозное. Но пусть он сам нам об этом расскажет.

В одном из своих первых писем ко мне Леонтьев дает характеристику своего умственного развития и того влияния, какое оказал на него Вл. Соловьев. "Всякий человек, как бы он ни был самобытен и способен, должен (особенно в начале жизни) подчиняться разным влияниям. И я приблизительно до 30-35 лет <подчинялся> сперва, с одной стороны, Ж. Санд и Белинскому, с другой -- медицинскому материализму; потом отчасти -- Герцену, отчасти -- Хомякову и некоторым иностранцам (Дж. Ст. Миллю, напр<имер>). К 35 годам у меня уже выработалась и своя ясная система мировоззрения общего, и картина патриотических надежд. С тех пор глубокого, широкого влияния на меня уже никто не имел. Книгу Данилевского (в 69 году), когда мне было уже 38 лет, я приветствовал только как хорошее оправдание моих собственных (не выраженных еще в печати) мыслей. На Каткова и Ивана Аксакова я уже стал тогда смотреть только как на временно полезные орудия для нашего с Данилевским идеала. Они оба не удовлетворяли меня, но оба были мне нужны как прекрасные "суррогаты". И Данилевского я скоро (в 70-х годах) по-своему перерос (я понял, напр<имер>, что он во многом еще бессознательно либерален), перерос я, конечно, в моих собственных глазах, во внутреннем процессе моей мысли; перерос ли я его в печатном выражении их -- об этом не берусь судить, разумеется. Так было до 80-х годов, до 50-летнего возраста. И вот с 82--84 года встретился человек молодой, которому я впервые с 30 лет уступил (не из практических личных соображений), а в том смысле, что безусловное почитание нашего с Данилевским идеала впервые у меня внутренне поколебалось"18.

Через год Леонтьев эту последнюю мысль пояснил более подробно в письме к своему другу К. Губастову: "Оригинальную славянскую культуру, -- писал он ему о Соловьеве, -- он считает и невозможною, и даже вредною, как помеху соединения Церквей. Сочувствовать, Вы понимаете, я этому не могу; но, сознаюсь вам, что Соловьев единственный и первый человек (или писатель, что ли), который с тех пор, как я созрел, поколебал меня и насильно заставил думать в новом направлении... Поколебал не личную и сердечную веру мою в духовную истину Восточной Церкви, необходимую для спасения моей души за гробом... Он поколебал, признаюсь, в самые последние 2-3 года мою культурную веру в Россию, и я стал за ним с досадой, но невольно думать, что, пожалуй, призвание-то России чисто религиозное... и только!" {Русское обозрение. 1897. V. С. 406.}

Внутреннее согласие Леонтьева с отрицательными взглядами Соловьева на русскую культуру выразилось очень характерно в одном факте, описанном им самим в письме к Н. Страхову, который спрашивал его мнение о своей полемике с Соловьевым: "Ни тон, ни способы полемики мне не по сердцу; и он не раз это слышал от меня; что касается до содержания этой полемики, содержания, которое все можно выразить кратко в его же фразе: "Русская цивилизация есть цивилизация европейская", то она -- эта фраза -- подействовала на меня так тяжело и так в первую минуту рассердила меня, что я (стыдно сказать) разорвал фотографию его, которую он мне только что выслал. (И это я сообщил ему в Москве, а он смеялся.) Мне стало больно, потому что я почувствовал, до чего это близко к правде! Я сам, как уже сознавался, не раз колебался и думал, что все наши идиотропические вожделения -- мираж {отражение прошедшего), и его статьи подействовали на меня в высшей степени неприятно, потому что ему наш европеизм нравится, и очень глубоко, потому что, и ненавидя этот идеал, можешь быть доведен очевидностью до того, что примешь его как неизбежное зло..."19

"Мне стало больно, потому что я почувствовал, до чего это близко к правде..." В этих словах выражено все, что переживал Леонтьев в последние годы своей жизни. Не в этих ли переживаниях глубокого разочарования и решительного крушения всех своих мечтаний о России, о новой культуре, о новом слове миру лежит главный узел драмы жизни Леонтьева?.. И как в этом его судьба сходна с судьбою Вл. Соловьева! Оба всю жизнь мечтали, и оба всю жизнь боролись всеми доступными им средствами за осуществление своей мечты, за приближение идеала к земной действительности. Оба к концу жизни глубоко разочаровались не в своем идеале, а в возможности его достижения, его реализации здесь, и не только теперь, а вообще когда бы то ни было... Я не говорю о содержании этих упований и устремлений, об их относительной ценности, я говорю только о субъективной боли сердечной, которую пережить суждено было обоим мечтателям в их разочаровании.

Оба были утописты, искавшие только точку опоры, чтобы своим рычагом повернуть ход мировой истории. И сколько действительной красоты в этой трагической борьбе одиноких мыслителей, благородных мечтателей, утопистов, фантазеров -- все равно как ни назовите их, -- в их отчаянной борьбе с несокрушимой броней медленно движущейся колесницы Истории...

И в этом и во многом другом Леонтьев и Соловьев имели очень много сходного между собою, имели очень много точек соприкосновения. Оба выросли из одной почвы, имели общие корни в нашем славянофильстве. Пути их были совершенно различны до противоположности, но кончили оба одним и тем же: сознанием, что всемирная история уже кончилась и что единственно, что важно теперь каждому из нас, -- это "чаще быть ближе к Господу, если возможно, всегда быть с Ним"20, как сказал незадолго до своей смерти Соловьев, или "прочее время живота нашего в мире и покаянии скончати", как неоднократно повторял К. Леонтьев21. Оба они в своих взглядах были совершенно самобытны, независимы, внепартийны, но в средствах выражения этих взглядов были связаны один с либеральными, другой с консервативными органами печати совершенно случайно и неестественно. Оба обладали даром художественного прозрения, доходившего до пророческого ясновидения: и сколько предвидений этих мыслителей уже исполнилось! Особенно это надо сказать о Леонтьеве. Наконец, оба были лично религиозными людьми, "мистиками", как иногда иронически говорят люди противного склада мышления.