После этой краткой речи Архидам распустил собрание и прежде всего отправил в Афины спартиата Мелесиппа, сына Диакрита, предполагая, что, быть может, афиняне скорее пойдут на какие-либо уступки теперь, видя неприятеля уже в пути. Но афиняне не пропустили Мелесиппа ни в город, ни к властям. Дело в том, что еще раньше одержало верх предложение Перикла не принимать ни глашатая, ни посольства от лакедемонян, раз те выступят в поход. Поэтому афиняне отослали Мелесиппа обратно, не выслушав его, и приказали ему покинуть границы Аттики в тот же день; а если впредь лакедемоняне еще пожелают прислать посольство, они должны предварительно отступить в свои владения. Чтобы Мелесипп ни с кем не вступил в сношения, афиняне послали вместе с ним провожатых. Когда он находился уже на границе и собирался проститься с провожатыми, он сказал только: "День этот будет для эллинов началом великих бедствий" и продолжал путь. Когда Мелесипп прибыл в свой лагерь и Архидам узнал, что афиняне ни в чем не согласны уступить, он снялся со стоянки и с войском стал подвигаться дальше в их землю. В помощь пелопоннесцам беотяне доставили часть своей пехоты и конницу; с остальным войском они подошли к Платее и стали опустошать ее поля.
Пелопоннесцы собирались еще на Истм и были в пути перед вторжением в Аттику, когда Перикл, сын Ксантиппа, один из десяти афинских стратегов, узнал о предстоящем вторжении. Перикл подозревал, что Архидам, связанный с ним узами гостеприимства, пожалуй, не тронет и не опустошит его полей или по собственному побуждению из желания угодить ему, или даже по внушению, сделанному лакедемонянами, с целью возбудить против Перикла подозрение сограждан, подобно тому, как из-за него же лакедемоняне потребовали изгнания лиц, оскверненных кощунством. {I.127.} Поэтому Перикл объявил афинянам в народном собрании, что хотя Архидам связан с ним узами гостеприимства, но от этого не последует для государства вреда, что, если неприятель не станет разорять его полей и домов так же, как и прочих граждан, он уступает их государству и тем самым освобождает себя от всякого подозрения. Относительно настоящего положения Перикл советовал то же самое, что и прежде, {I.143.} именно готовиться к войне и свезти движимость с полей в город, не выходить на битву, но запереться и охранять город, снаряжать флот, составляющий силу афинян, держать союзников в руках; при этом Перикл указывал, что сила афинян зиждется на приливе денег от союзников, а в войне большею частью побеждают рассудительность и обилие денег. Перикл убеждал афинян сохранять бодрость духа, ссылаясь на то, что обыкновенно государство получает в год шестьсот талантов {Около 874 000 руб.} дани от союзников, не считая прочих доходов, да на акрополе еще хранилось в то время чеканной монеты шесть тысяч талантов {Около 8 740 000 руб.} (наибольшая сумма этих денег доходила до девяти тысяч семисот талантов, {Около 14 121 000 руб.} но из них произведены были расходы на Пропилеи акрополя и на другие постройки, а также на Потидею). Кроме того, говорил Перикл, есть нечеканенное золото и серебро в виде посвящений от частных лиц и государства, вся та священная утварь, которая употребляется в процессиях и на состязаниях, добыча от персов и т. п., не меньше, как на пятьсот талантов. {Около 728 000 руб.} Он присоединял сюда еще сверх того значительные денежные суммы из остальных святилищ, которыми афиняне также могут воспользоваться, равно как и золотым облачением самой богини, {Афины.} если бы все источники доходов были закрыты. Перикл объяснил, что статуя эта имеет на себе веса сорок талантов чистого золота {Около 64 пуд., с переводом на деньги 90 000 руб. с лишним.} и что все оно может быть снято; но, употребив это золото на спасение государства, необходимо будет, прибавил Перикл, возвратить его в неменьшем количестве. Так Перикл возбуждал мужество афинян перечислением денежных средств. Далее он напомнил, что у них есть тринадцать тысяч гоплитов, не считая стоявших в гарнизонах и тех шестнадцати тысяч воинов, которые поставлены были вдоль стен. Таково было количество воинов, охранявших город вначале, когда производил вторжение неприятель; оно состояло из граждан самого старшего и самого младшего возрастов, а также из тех метеков, которые служили в гоплитах. От Фалерской стены до обводной городской тридцать пять стадий, {5 верст с лишним.} а часть последней, занятая гарнизоном, тянулась на сорок три стадии {6 1/4 версты с лишним.} (другая часть ее оставалась без охраны, именно между длинной и Фалерской стенами). Наружная сторона длинных стен, идущих на протяжении сорока стадий {Около 6 верст.} до Пирея, охранялась стражей. Вся окружность Пирея вместе с Мунихией имеет шестьдесят стадий; {Около 9 верст.} половина этого пространства находилась под охраной. Далее Перикл указал на то, что имеется тысяча двести человек конницы вместе с конными стрелками, тысяча шестьсот стрелков и триста годных к плаванию триер. Таковы, ничуть не меньшие, средства были у афинян вообще и в частности в то время, когда предстояло первое вторжение пелопоннесцев и афиняне начинали войну. Перикл говорил, по принятому обыкновению, и о другом с целью доказать, что перевес в войне останется за афинянами.
Афиняне выслушали Перикла и приняли его предложение: стали переселять с полей в город женщин и детей и перевозить остальную движимость, которою пользовались в хозяйстве, уничтожали даже деревянные части самих жилищ; мелкий скот и вьючных животных они переправили на Евбею и другие прилегающие острова. Тяжело было для афинян сниматься с места, потому что большинство их привыкло постоянно жить на своих полях. Такой образ жизни с очень древних времен вели афиняне в больших размерах, чем другие эллины. Дело в том, что при Кекропе и первых царях до Тесея население Аттики жило постоянно отдельными городами, имевшими свои пританеи и правителей. Когда не чувствовалось никакой опасности, жители городов не сходились на общие совещания к царю, но управлялись и совещались отдельно сами по себе. Некоторые города по временам даже воевали между собою, например Элевсин с Евмолпом во главе против Эрехфея. Но после того как царскую власть получил Тесей, соединявший в себе силу с умом, он привел в порядок страну вообще, между прочим, упразднил советы и должностных лиц прочих городов и объединил путем синэкизма всех жителей вокруг нынешнего города, учредив один совет и один пританеи. Жителей отдельных селений, возделывавших свои земли, как и прежде, Тесей принудил иметь один этот город, {Т. е. Афины.} и так как все жители принадлежали теперь уже к одному городу, то он стал велик, и таким передан был Тесеем его потомкам. С тех пор и еще по сие время афиняне совершают в честь богини празднество на общественный счет Синэкии. Ранее этого {Т. е. до Тесея.} город составлял акрополь в его теперешнем объеме и значительно к югу обращенная часть его склона. Доказательство этого: государственные святыни, также святыни других божеств находятся на самом акрополе и расположены вне его большею частью по направлению к этой части города, как-то: святыня Зевса Олимпийского, Пифий, {Т. е. святыня Аполлона Пифийского.} святыни Геи {Земли.} и Диониса в Лимнах, {Т. е. в болотах.} в честь которого справляются двенадцатого анфестериона древнейшие Дионисии; в этот день справляют праздник еще и теперь происходящие от афинян ионяне. И другие древние святыни лежали также в этой местности. Здесь же находится и источник, называемый теперь, после того как его привели в настоящий вид тираны, Эннеакрунами, {Т. е. Девятиструйным.} а некогда, когда ключи его были видны, носившие название Каллирои; {Т. е. Прекрасного источника.} водою этого источника вследствие его близости пользовались тогда при большей части торжественных церемоний; да и в настоящее время сохранился от древности обычай брать воду из этого источника пред свадебными празднествами и для других священнодействий. Вследствие древнего заселения акрополя он и по сие еще время называется афинянами "городом". Итак, афиняне в течение долгого времени жили, пользуясь автономией, в различных частях своей страны, и после объединения их путем синэкизма как в древнее, так и в последующее время до настоящей войны большинство их от рождения жило семьями все-таки на своих полях в силу привычки; поэтому нелегко им было сниматься с места всем домом в особенности потому, что после Персидских войн они лишь незадолго до того устроились снова со своим хозяйством. Неохотно, с тяжелым чувством покидали афиняне дома и святыни, которые были для них "отцовскими" искони, со времени их старинной государственной организации; они должны были изменять свой образ жизни, и каждый из них покидал не что иное, как свой город. Когда они явились в Афины, то помещений там нашлось только для немногих; кое-кто нашел приют у друзей или родственников. Большинство же афинян поселилось на городских пустырях, во всех святынях богов и героев, за исключением расположенных на акрополе и Элевсиния, а также некоторых других, крепко запертых святилищ. Под давлением теперешней нужды заселен был даже так называемый Пеларгик, лежащий у подошвы акрополя и необитаемый в силу заклятия; заселять его возбранялось и следующими заключительными словами пифийского оракула, гласившими: "Лучше Пеларгику быть невозделанным". Мне кажется, оракул исполнился в смысле, обратном тому, как предполагали, именно: несчастия постигли город не вследствие противозаконного заселения местности, но сама нужда в заселении Пеларгика возникла по причине войны; не называя войны, оракул предугадал, что место это никогда не будет заселено при счастливых обстоятельствах. Многие устроились в крепостных башнях и вообще, где и как могли: город не мог вместить в себя всех собравшихся; впоследствии они заняли даже длинные стены, поделив их между собою, и большую часть Пирея. В то же время афиняне принялись за приготовления к войне, собирали союзников и снаряжали сто кораблей для нападения на Пелопоннес с моря. Так готовились афиняне.
Пелопоннесское войско подвигалось тем временем вперед и достигло Аттики прежде всего у Энои, где пелопоннесцы и намеревались совершить вторжение. Там они расположились лагерем и готовились приступить к штурму укреплений, между прочим с помощью машин. Дело в том, что Эноя, находясь на границе Аттики с Беотией, была укреплена, и афиняне всякий раз, когда случалась война, держали там гарнизон. Пелопоннесцы в приготовлениях к штурму бесполезно тратили время подле Энои. Архидама очень обвиняли за это, так как он, казалось, вяло вел войну и питал расположение к афинянам, не советуя энергичного способа действий. После того как войско было в сборе, происшедшая остановка на Истме и промедление на остальном пути, а в особенности задержка подле Энои, вызвали неудовольствие против Архидама. И в самом деле, за это время афиняне со своим имуществом переселились в город, пелопоннесцы же полагали, что быстрым натиском можно было бы захватить все это еще за городом, если бы не помешала тому медлительность Архидама. Таким образом, войско негодовало на Архидама за его медлительность, он же выжидал, как рассказывают, в той надежде, что афиняне пойдут на какие-нибудь уступки, пока земля их еще не тронута, и не решатся допустить ее до разорения. Однако, когда штурмом пелопоннесцы взять Эною не могли, несмотря на то что испытаны были всевозможные средства, а афиняне вовсе и не думали присылать глашатая, тогда примерно на восьмидесятый день после платейских событий и вторжения фивян в Платею, в разгар лета, в пору созревания хлеба, пелопоннесцы снялись с лагеря у Энои и вторглись в Аттику. Во главе их шел царь лакедемонян Архидам, сын Зевксидама. Во время остановки пелопоннесцы занялись прежде всего опустошением Элевсина и Фриасийской равнины и подле так называемых Рейтов обратили в бегство отряд афинской конницы. Затем они двинулись дальше через Кропию, оставляя с правой стороны гору Эгалей, пока не пришли в Ахарны, обширнейшую местность Аттики из числа так называемых демов. Здесь они остановились, разбили лагерь и, оставаясь долгое время, опустошали поля. Говорят, Архидам стоял подле Ахарн с войском, готовым к битве, и не спустился во время этого вторжения в равнину по следующему соображению. Он надеялся, что афиняне, в среде которых было много цветущей молодежи и которые приготовились к войне лучше, чем когда-либо раньше, перейдут, быть может, в наступление и не станут относиться равнодушно к опустошению своих полей. Но после того как афиняне не вышли против Архидама ни в Элевсин, ни на Фриасийскую равнину, он расположился лагерем подле Ахарн с целью испытать, не выйдут ли они против него теперь. Кроме того, что самая местность представлялась удобной для стоянки, ему казалось, что ахарняне, составлявшие значительную часть городского населения (из них было три тысячи гоплитов), не потерпят разорения своего имущества и станут подстрекать всех граждан к битве. Если даже афиняне во время этого вторжения и не выступят против пелопоннесцев, думал Архидам, он с меньшим уже страхом будет опустошать их равнину впоследствии и приблизится к самому городу, потому что ахарняне, лишившись своего достояния, не будут впредь с такою же готовностью подвергаться опасности ради чужой земли и что поэтому возникнут распри. Вот с каким расчетом Архидам оставался подле Ахарн. Пока войско находилось в Элевсине и на Фриасийской равнине, афиняне питали еще некоторую надежду, что неприятель не подойдет ближе; им пришел на память царь лакедемонян Плистоанакт, {I.1142.} сын Павсания, когда за четырнадцать лет до этой войны он вторгся в Аттику с пелопоннесским войском именно в Элевсин и Фриасий, но не пошел дальше и вернулся назад (за это Плистоанакт и был изгнан из Спарты, так как спартанцы полагали, что он возвратился, будучи подкуплен). Но когда афиняне увидели неприятельское войско подле Ахарн, на расстоянии шестидесяти стадий {Около 9 верст.} от города, они не могли долее сдерживать себя: земля их опустошалась у них на глазах, чего младшие еще не видали, да и старшие видели только во время Персидских войн. Ужасно, как и следовало ожидать, было смотреть на это; все, в особенности молодежь, решили, что нельзя долее терпеть и что следует идти на неприятеля. На сходках происходили большие споры: одни требовали похода, кое-кто из других не соглашались на него. Прорицатели вещали всевозможные предсказания, к которым каждый прислушивался с жадностью. Ахарняне понимали, что они составляют весьма значительную часть афинян и, так как опустошалась их земля, больше всего настаивали на выступлении из города. Возбуждение охватило весь город; граждане негодовали на Перикла, не вспоминали его прежних внушений, но все бранили его за то, что, будучи стратегом, он не ведет их в битву, и считали его виновником всего того, что им приходилось терпеть. Перикл, замечая, с одной 22 стороны, недовольство граждан настоящим положением дел и отсутствие с их стороны рассудительности, с другой -- веря в правильность своего решения не переходить в наступление, не созывал народного собрания и не устраивал вообще никаких совещаний из опасения, как бы граждане в собрании не впали в ошибку, действуя скорее под влиянием раздражения, а не по внушению рассудка. В то же время Перикл охранял город и главным образом, по возможности, поддерживал в нем спокойствие. Однако он непрерывно высылал конницу с целью препятствовать летучим неприятельским отрядам отдельно от остального войска нападать на близкие к городу поля и разорять их. Подле Фригии произошла даже легкая конная стычка между одним из отрядов афинской конницы, которому помогали и фессалийцы, и беотийскими всадниками. В этой битве афиняне и фессалийцы держались до тех пор, пока на помощь к беотянам не подоспели гоплиты; тогда афиняне и фессалийцы обратились в бегство, причем немногие из них были убиты; в тот же день, впрочем, без уговора афиняне и фессалийцы унесли своих убитых. На следующий день пелопоннесцы водрузили трофей. Фессалийцы оказали помощь афинянам в силу давних союзнических отношений. {1.1024.} К афинянам явились ларисеяне, фарсальцы, краннонцы, пирасии, гиртоняне и фереяне. Начальниками их были от Ларисы Полимед и Аристоной, каждый от своей партии, а от Фарсала Менон; были начальники и у прочих фессалийцев, особо от каждого города. Так как афиняне не выходили на бой, то пелопоннесцы сняли лагерь в Ахарнах и занялись опустошением некоторых других демов из числа тех, что лежат между горами Парнефом и Брилессом. Пелопоннесцы находились еще в Аттике, когда афиняне отправили в воды Пелопоннеса сто кораблей, те, которые они снаряжали, с гоплитами в числе тысячи человек и с четырьмястами стрелков и лука; стратегами были: Каркин, сын Ксенотима, Протей, сын Эпикла, и Сократ, сын Антигена. С такими силами афиняне снялись с якоря и крейсировали кругом Пелопоннеса. Между тем пелопоннесцы, пробыв в Аттике столько времени, насколько хватило у них запасов, отступили обратно через Беотию, не тем путем, по которому вторглись в Аттику. Миновав Ороп, они опустошили так называемую Грайскую землю, которую возделывают афинские подданные оропяне. По прибытии в Пелопоннес они все разошлись по своим государствам.
Когда пелопоннесцы отступили, афиняне поставили на суше и на море сторожевые посты, каковые они намеревались сохранить на все время войны. Затем они постановили отделить из сумм, хранившихся на акрополе, {II.133.} тысячу талантов, {Около 1 456 000 руб.} отложить их и не тратить, а воевать на остальные средства. Кто же предложит тронуть эти деньги, или поставит это предложение на баллотировку, для какой-нибудь иной цели, кроме как только на случай защиты от неприятеля, если он с флотом своим нападет на город, тому афиняне назначили смертную казнь. Кроме того, афиняне отделяли каждый год сто самых лучших триер с триерархами их, чтобы употребить эти триеры в дело, если понадобится, вместе с упомянутыми деньгами, не иначе, как в случае той же опасности.
Афиняне на ста кораблях вместе с явившимися к ним на помощь керкирянами на пятидесяти кораблях и с некоторыми другими из тамошних {Т. е. около Керкиры.} союзников крейсировали в водах Пелопоннеса, разоряли различные местности; между прочим, они высадились на сушу в Лаконике у Мефоны и штурмовали там слабое укрепление, охраняемое недостаточным гарнизоном. Случилось так, что в этих местах находился с гарнизоном спартанский гражданин Брасид, сын Теллида. Узнав о нападении, он поспешил на помощь к мефонцам с сотнею гоплитов, прорвался через афинское войско, рассеявшееся в этой местности и занятое возведением укрепления, и вступил в Мефону; при вторжении он потерял несколько воинов, но спас город; за этот первый отважный подвиг в военном деле в Спарте Брасиду была объявлена похвала. Афиняне снялись с якоря и продолжали крейсировать; {Вдоль берегов Пелопоннеса.} затем, пристав к элейскому городу Фии, опустошали поля ее в течение двух дней и разбили в сражении триста отборных элейских воинов, прибывших из Глубокой Элиды и из тамошних окрестностей. Когда поднялся сильный ветер и афиняне в местности, не имевшей гавани, стали терпеть от непогоды, большинство их взошло на корабли, обогнуло мыс, именуемый Ихтисом, и прибыло в гавань, что подле Фии, в то время как мессеняне {Из Навпакта.} и некоторые другие, не имевшие возможности сесть на корабли, двинулись по суше и отняли Фию. Потом, обогнув полуостров, подошли корабли, взяли их и, покинув Фию, отплыли оттуда в открытое море; к Фии прибыло на помощь уже остальное войско элеян. Афиняне поплыли вдоль берега к другим пунктам и занялись опустошением их.
Около того же времени афиняне отправили тридцать кораблей к Локриде, {Опунтской.} которые вместе с тем должны были наблюдать за Евбеей; стратегом был Клеопомп, сын Клиния. Высадившись на сушу, он опустошил некоторые прибрежные местности и взял Фроний, получил оттуда заложников и при Алопе разбил в сражении локров, явившихся на помощь.
В ту же летнюю кампанию афиняне изгнали из Эгины эгинян вместе 27 с их женами и детьми, поставив им в вину то, что они были главными виновниками войны; кроме того, афинянам казалось более безопасным, если лежащая подле Пелопоннеса Эгина будет занята их поселенцами. Немного времени спустя они послали на Эгину колонистов. Изгнанным эгинянам лакедемоняне дали для жительства Фирею и предоставили в их пользование поля ее отчасти из вражды к афинянам, отчасти за те благодеяния, какие оказали им эгиняне во время землетрясения и восстания илотов. {I.101.102.} Фирейская область лежит на границе Арголиды и Лаконики и простирается до моря. Одни из эгинян поселились здесь, другие рассеялись по остальной Элладе.
В ту же летнюю кампанию, в новолуние, {3 августа (новый стиль).} -- кажется, только тогда это и возможно, -- солнце после полудня затмилось, приняло вид полумесяца, причем появилось несколько звезд, и снова стало полным.
В ту же летнюю кампанию афиняне сделали своим проксеном абдерского гражданина Нимфодора, сына Пифея, на сестре которого женат был Ситалк и который пользовался у последнего большим значением. Прежде афиняне считали Нимфодора своим врагом, а теперь пригласили его в Афины, желая заключить союз с Ситалком, сыном Тереса, царем фракиян. Этот Терес, отец Ситалка, первый расширил царство одрисов, простиравшееся на большую часть остальной Фракии {Ср.: II.96.97.} (значительная часть фракиян автономна). Он не состоит ни в каком родстве с Тереем, женившимся на Прокне, дочери Пандиона из Афин, и родом оба они были не из одной и той же Фракии. Терей жил в Давлии, в той земле, которая называется теперь Фокидою, а тогда заселена была фракиянами; в этой-то земле женщины и совершили свое деяние над Итисом (у многих поэтов при упоминании о соловье птица эта называется давлийскою). Очевидно, и Пандион ради взаимной помощи вступил в свойство через дочь с фокидянами, жившими так близко от него, а не с одрисами, отделенными многими днями пути. Что касается Тереса, который и имя-то имеет иное, чем Терей, то он был первым могущественным царем одрисов. С сыном его Ситалком афиняне старались заключить союз, желая, чтобы он помог им покорить фракийские местности и Пердикку. По прибытии в Афины Нимфодор устроил союз афинян с Ситалком и побудил их даровать права гражданства его сыну Садоку; довести до конца войну на Фракийском побережье Нимфодор принял на себя, обещая уговорить Ситалка отправить на помощь афинянам фракийское войско из конных воинов и пелтастов. Нимфодор достиг также соглашения между Пердиккою и афинянами и склонил их возвратить ему Ферму. {I.612.} Пердикка немедленно пошел войною вместе с афинянами и Формионом на халкидян. {I.642.653.} Таким-то образом афинскими союзниками сделались царь фракиян Ситалк, сын Тереса, и царь македонян Пердикка, сын Александра.