В ту же пору этой летней кампании платеяне, не имея больше съестных припасов и не будучи в состоянии долее выдерживать осаду, {Ср.: III. 24.} сдались пелопоннесцам при следующих обстоятельствах. Пелопоннесцы штурмовали платейское укрепление, и платеяне не имели силы его защитить. Лакедемонский начальник, поняв бессилие платеян, не желал брать город силою; это ему приказано было из Лакедемона для того, чтобы Платея, жители которой сдавались добровольно, не была возвращена афинянам в том случае, если пелопоннесцы заключат с ними мир и придут к соглашению относительно возвращения всех местностей, какими во время войны завладела каждая сторона. Лакедемонский начальник обратился к платеянам через глашатая со следующим предложением: если они желают добровольно передать город лакедемонянам и взять их в судьи, то будут наказаны только виновные и не иначе, как по суду. Так объявил глашатай. Платеяне находились тогда в состоянии крайнего бессилия и потому сдали город. В течение нескольких дней, пока из Лакедемона не явились судьи в числе пяти человек, пелопоннесцы кормили платеян. Когда судьи прибыли, против платеян не было выставлено никакого обвинения; их вызвали только в суд и спрашивали одно: оказали ли они услуги в течение происходящей войны лакедемонянам или их союзникам. В ответ на это платеяне просили позволить им высказаться обстоятельнее и назначили себе защитниками Астимаха, сына Асополая, и Лакона, сына Эемнеста, проксена лакедемонян. Защитники выступили со следующею речью.

"Лакедемоняне, мы передали вам город из доверия к вам, не думая, что подвергнемся подобного рода суду, но что суд будет более правильный. Мы не решились предстать перед другими судьями, а только пред вами, в том убеждении, что ваш суд будет наиболее справедливый. Теперь же мы опасаемся, что ошиблись и в том и в другом: не без основания мы подозреваем, что зайдет вопрос о высшей мере наказания и что вы окажетесь не беспристрастными судьями. Мы заключаем так из того, что против нас не было предварительно выставлено обвинение, на которое мы должны были бы дать ответ (мы ведь сами потребовали дать нам возможность высказаться), и из того, что допрос ваш слишком краток: правдивый ответ на него будет обращен против нас, ложный ответ даст повод к обличению. Во всех отношениях наше положение безвыходное, и мы вынуждены сказать несколько слов прежде, чем подвергнуться опасности; так будет надежнее. В самом деле, если бы мы ничего не сказали, то подали бы в таком случае повод упрекать нас в том, что речью, если бы она была произнесена, мы могли бы спасти себя. Помимо всего другого тяжело нам и убеждать вас. Если бы мы не знали друг друга, то еще могли бы помочь себе указанием на такие обстоятельства, которых вы не знаете. Но теперь нам предстоит говорить с людьми, которым все известно, и нас страшит не только то, что вы заранее признали наши заслуги ниже ваших и это вменили нам в вину, но также и то, что в угоду другим мы стоим уже перед готовым решением".

"Однако мы постараемся представить имеющиеся у нас справедливые основания по поводу наших разногласий с фивянами, вами и прочими эллинами, напомним и об услугах, оказанных нами, и этим попытаемся убедить вас. На краткий вопрос о том, совершили ли мы в эту войну что-нибудь полезное для лакедемонян и их союзников, мы отвечаем так: если вы спрашиваете нас как врагов, то не считайте себя обиженными тем, что мы не оказали вам услуг; если же вы считаете нас друзьями, то вы сами делаете большую ошибку, пойдя на нас войною. Пока был мир, мы, борясь с персами, доказали нашу доблесть; да и теперь не мы первые нарушили мир, а в то время {Во время войн с персами.} из всех беотян только мы заодно с вами боролись с персами за свободу Эллады. Хотя мы -- жители материка, но сражались на море у Артемисия, а в битве, происшедшей на нашей земле, стояли подле вас и Павсания. Вообще во всех событиях, какие в то время угрожали эллинам опасностью, мы принимали участие сверх сил наших. В частности, вам, лакедемоняне, мы послали на помощь третью часть своих граждан в ту именно пору, когда после землетрясения восстали илоты, бежавшие на Ифому, и Спарта объята была сильнейшим страхом. {I. 1012.} Не следует забывать этого! Так мы отличились в важнейших событиях давнего времени, врагами мы стали после, и вы виноваты в этом. Когда фивяне причинили нам насилие и мы просили вашей помощи, вы отвергли нас и рекомендовали обратиться к афинянам как к ближайшим нашим соседям, указав на то, что живете далеко от нас. Однако в последнюю войну вы не потерпели от нас ничего непристойного и не могли ждать этого. Если же мы не пожелали отложиться от афинян вопреки вашему требованию, то тем мы не совершили несправедливости: афиняне помогали нам против фивян, между тем как вы медлили сделать это. После этого нечестно было бы изменять афинянам, тем более что они сделали нам добро, согласно нашей просьбе приняли нас в свой союз и даровали нам права гражданства; напротив, нам подобало ревностно исполнять их приказания. Союзники не виноваты в том, если они следуют за предписаниями своих вождей, лакедемонян или афинян, и если вожди в чем-либо поступали несправедливо; виноваты те, которые ведут союзников на неправое дело. Фивяне причинили нам много всякого рода обид, последнюю вы сами знаете: через нее постигла нас и настоящая беда. Они захватили наш город в мирное время, к тому же в праздник, {II. 21.} и мы наказали их правильно, согласно общепринятому обычаю, дозволяющему отражать неприятельское нападение, и теперь несправедливо было бы обижать нас из-за них. Если вы при разборе дела будете соображаться с тем, что в настоящий момент полезно вам и что фивянам, вы окажетесь не истинными судьями справедливости, но скорее судьями, преследующими собственные выгоды. Но если вы находите фивян полезными для вас теперь, то мы и прочие эллины были гораздо полезнее в то время, когда вы находились в еще большей опасности. Ведь теперь вы страшны для других в ваших наступательных действиях, а фивяне стояли заодно с варварами в то время, когда последние угрожали порабощением всем эллинам. Справедливость требует противопоставить теперешней нашей вине, если мы в чем-нибудь виноваты, тогдашний наш энергичный образ действия, и вы увидите, что наши заслуги превосходят нашу вину. К тому же они оказаны при таких обстоятельствах, когда среди эллинов было редкостью встретить так или иначе мужественное противодействие могуществу Ксеркса. Похвалами превозносили особенно тех эллинов, которые ввиду неприятельского нашествия не бежали от опасности ради собственного спасения, но с риском для себя охотно отваживались на блистательнейшие подвиги. В числе этих эллинов были и мы, удостоившиеся тогда высшего почета; {II. 713.} и, однако, теперь за такой наш образ действия нам угрожает гибель, так как мы отдали предпочтение афинянам по долгу

7 справедливости, а не вам, руководствуясь корыстью. Между тем об одном и том же способе действия следует и судить одинаково, и выгодным считать только прочную всегда благодарность к честным союзникам за их доблесть; тогда в настоящее время мы можем еще оказаться для вас полезными".

"Подумайте еще и о том, что теперь большинство эллинов считает вас образцом справедливости. Если относительно нас вы постановите несправедливый приговор (а настоящее судебное разбирательство не останется неизвестным, потому что о вас идет слава, да и нас не хулят), смотрите, как бы вас не осудили за то, что о людях доблестных вы, еще более доблестные, постановили несоответственное решение и в общеэллинские святыни посвятили добычу, взятую от нас, благодетелей Эллады. Разрушение Платеи лакедемонянами покажется ужасным, равно как и то, что из-за фивян вы вычеркнули наше государство со всем его достоянием из сонма эллинов, между тем как отцы ваши начертали его имя на треножнике в Дельфах за его доблесть. {I. 1322.} Вот до какого бедствия дошли мы! Мы шли на гибель в то время, как персы одерживали победы, а теперь вы, прежде ближайшие друзья наши, предпочитаете нам фивян. Дважды мы подвергались величайшим испытаниям: тогда угрожала нам голодная смерть, если мы не сдадим город, теперь грозит смертный приговор. Мы, платеяне, показавшие свое усердие к эллинам сверх наших сил, отвергнуты всеми, стоим одинокие и беспомощные. Ни один из тогдашних союзников не помогает нам, и нас тревожит, что и вы, лакедемоняне, единственная наша надежда, не останетесь нам верными. Однако ради богов, которые некогда были нашими союзными богами, во имя доблести нашей перед эллинами, мы просим, чтобы вы смягчились и переменили свое решение, если фивяне уже склонили вас к чему-нибудь. Мы просим, чтобы вы потребовали от них в ответ за наши услуги уступки -- не убивать тех, которых вам не подобает убивать. Примите честную благодарность от нас вместо постыдной от фивян и ради удовольствия других не пятнайте себя позором. Погубить жизнь нашу легко, но трудно загладить позор этого поступка. Ведь вы накажете в нас не врагов ваших, что было бы понятно, но людей, благосклонно к вам настроенных, по необходимости взявшихся за оружие. Итак, даруя нам безнаказанность, вы рассудите дело по-божески, во внимание к тому, что мы добровольно отдались вам, простирая руки с мольбами (эллинский обычай возбраняет убивать молящих о пощаде); кроме того, мы ведь всегда оказывали вам услуги. Посмотрите на могилы отцов ваших, которые пали от руки персов и погребены в нашей земле, которых мы всенародно чтим каждый год одеяниями и всем прочим, что освящено обычаем, приносим им начатки всех плодов нашей земли, с благоговением, как от дружественной страны, как союзники прежним своим товарищам по оружию. Вы поступите противоположно этому, если рассудите не по справедливости. Подумайте: ведь Павсаний похоронил павших воинов здесь в том убеждении, что он хоронит их на дружественной земле, у друзей. Если вы погубите нас и обратите платейскую землю в фиванскую, разве вы не лишите отцов ваших и родственников тех почестей, какими они пользуются теперь, и не оставите их во вражеской земле, среди их же убийц? Сверх того, вы поработите ту землю, где освобождены были эллины, опустошите святыни богов, в которых эллины испросили себе победу над персами, отнимете отеческие жертвы у тех, которые установили и устроили их".

"Это недостойно вашей славы, лакедемоняне. Недостойно погрешать против общеэллинских установлений и ваших предков, губить только из-за чужой неприязни нас, ваших благодетелей, не нанесших вам обиды. Нет, вам подобает пощадить нас и сжалиться над нами, проникшись разумным состраданием. Обратите внимание не только на жестокость предстоящего нам наказания, но и на то, какие люди должны подвергнуться ему, а также на невозможность рассчитать, на кого, даже и без всякой вины, может обрушиться подобное несчастие. Мы же поступаем соответственно с нашим положением и как велит нам нужда: взывая к общеэллинским богам и богам, чтимым на общих {Как у вас, так и у нас.} алтарях, мы молим внять нашей просьбе, ссылаясь и на те клятвы, которыми клялись отцы ваши, мы просим не забывать их. Мы взываем как молящие к могилам отцов ваших, умоляем почивших спасти нас от владычества фивян, от выдачи нас, вернейших друзей ваших, злейшим нашим врагам. Мы напоминаем вам тот день, в который вместе с почившими мы совершили блистательнейшие подвиги. А теперь, в этот день, нам угрожает ужаснейшее бедствие! Мы кончаем нашу речь, что в теперешнем положении и необходимо и очень тяжело, так как с окончанием ее приближается и опасность для нашего существования. В заключение мы указываем снова на то, что мы не передали города фивянам (ведь мы предпочли этому умереть от позорнейшей голодной смерти), что мы обратились к вам с доверием. Если мы не можем вас убедить, то справедливость требует возвратить нас в прежнее положение и дать нам возможность самим встретить ту опасность, какую пошлет судьба. Вместе с тем мы, доказавшие величайшую ревность в борьбе за эллинов, явившиеся к вам как молящие о пощаде, заклинаем вас, лакедемонян, не предавать нас, платеян, из ваших рук и из-под вашей защиты фивянам, злейшим врагам нашим. Будьте нашими спасителями и, освобождая прочих эллинов, не губите нас".

Так говорили платеяне. Фивяне встревожились, как бы лакедемоняне под влиянием речи платеян не разжалобились. Поэтому они выступили и объявили, что также желают говорить, так как судьи, вопреки собственному решению, дозволили платеянам говорить больше, чем сколько было нужно для ответа на вопрос. Судьи предложили говорить, и фивяне произносили следующее.

"Мы не просили бы слова, если бы платеяне ответили кратко на предложенный вопрос и если бы обращенная против нас речь не была обвинительным актом, если бы, уклоняясь от надлежащего обсуждения дела, они не произнесли длинной защитительной речи относительно того, в чем их не обвиняют, и не воздавали похвал тому, за что никто не порицал их. Теперь нам необходимо, с одной стороны, отразить их нападки, с другой -- разоблачить похвалы, чтобы ни наша низость, ни их высокое мнение о себе не послужило им на пользу и чтобы вы произнесли приговор, выслушав правду по обоим этим пунктам".

"Впервые возникла у нас вражда с платеянами из-за того, что по заселении остальной Беотии мы заняли Платею и вместе с нею другие местности, вытеснив из них смешанное население. Вопреки первоначальному постановлению, платеяне не пожелали признавать наше главенство: отдельно от прочих беотян они начали нарушать заветы отцов, а когда их стали принуждать к покорности, они примкнули к афинянам и вместе с ними причиняли нам много зла, за что и пострадали.

Платеяне говорят, что, когда варвары пошли на Элладу, они одни из беотян не встали на сторону персов; этим они больше всего гордятся и за это {За наши симпатии к персам.} больше всего поносят нас. Мы и не утверждаем, что платеяне стояли на стороне персов; но это они делали потому, что и афиняне так не поступали. Однако впоследствии, на том же основании, когда афиняне пошли на эллинов, платеяне одни из беотян встали на сторону афинян. Обратите все-таки внимание, при каких обстоятельствах действовали мы и платеяне. У нас в то время государственное устройство не было ни равноправной олигархией, ни демократией. Власть в государстве находилась в руках немногих лиц, что более всего противно законам и разумному государственному строю, а ближе всего стоит к тирании. В надежде укрепить собственную власть еще больше, в том случае, если одолеют персы, сдерживая народную массу силою, эти "немногие" призвали неприятеля. Государство во всей его совокупности поступило так в то время, когда оно не обладало самодержавной властью; и недостойно поносить его за то, что оно сделало ошибку в то время, когда в нем не было законов. Необходимо оценить наше поведение после того, как персы удалились и появились в государстве законы. Когда с течением времени афиняне начали свои наступательные действия, пытаясь покорить своей власти всю Элладу и нашу страну, когда, пользуясь раздорами, {Царившими между эллинами.} они захватили уже большую часть Эллады, {Ср.: I. 1082-3.} тогда-то не освободили ли мы Беотию битвою и победою над афинянами при Коронее. {I. 1132.} Не помогаем ли мы энергично и теперь освобождению прочих эллинов, доставляя конницу и вооружение в таком количестве, как никто другой из союзников. Вот что мы можем сказать в нашу защиту против обвинения нас в сочувствии персам".