История

by Фукидид

"Недостаток быстроты при нападении многих на одно государство пусть не покажется кому-либо трусостью. Ведь и у афинян не меньше, чем у нас, союзников, платящих им дань; война же зависит не столько от вооруженных сил, сколько от денежных средств, помощью которых вооруженные силы только и могут принести свою пользу, особенно война континентальной державы против морской. Поэтому запасемся прежде всего денежными средствами, а до тех пор не дадим увлечь себя речами союзников. Мы понесем наибольшую ответственность за последствия войны при том или ином исходе ее, а потому должны заранее все спокойно предусмотреть. Нерешительности и медлительности, в чем всего более нас упрекают, не стыдитесь: чем скорее поспешите, тем позже должны будете кончить, потому что беретесь за дело, не будучи к нему подготовлены. К тому же наше государство пользуется неизменною свободою и величайшим престижем. Наш образ действий означает, скорее всего, разумную сдержанность. Благодаря ей мы одни не высокомерны в счастии и меньше других склоняемся перед несчастием. Если похвалами подстрекают нас на рискованное предприятие, противное нашему разумению, мы не увлекаемся сладостью похвал, и если бы кто-нибудь вздумал побуждать нас упреками, то из чувства досады мы не станем более уступчивы. Мы воинственны и рассудительны вследствие нашей благопристойности, воинственны потому, что с рассудительностью теснее всего связано чувство чести, а с чувством чести мужество; рассудительны мы потому, что воспитание делает нас не настолько просвещенными, чтобы презирать законы, и слишком суровыми и скромными, чтобы не подчиняться им. Правда, мы не слишком понимаем толк в предметах бесполезных, чтобы в прекрасных речах порицать военные приготовления врагов, а на деле расходиться со словами; напротив, мы считаем планы других не уступающими нашим, полагаем, что не речами можно разъяснить угрожающие случайности судьбы. Мы будем всегда на деле так готовиться к войне, как если бы противники наши принимали мудрые решения. И надежды следует возлагать не на возможные ошибки врагов, а на собственные верно рассчитанные средства. Не должно воображать, будто люди сильно разнятся между собою, но нужно считать сильнейшим того, кто получает самое суровое воспитание".

"Попечение об этом воспитании завещали нам отцы наши, оно всегда было полезно нам, и нам не следует изменять ему. Не станем поспешно решать вопрос о массе жизней и денежных средств, о городах и славе в короткую часть дня, а будем обсуждать этот вопрос спокойно.

При нашем могуществе нам это более возможно, нежели другим. Отправьте к афинянам посольство и по делу Потидеи, и по поводу обид, на которые жалуются союзники, тем более что афиняне сами готовы дать ответ перед судом; а на того, кто готов предстать пред судом, незаконно идти раньше войною, как на обидчика; в то же время готовьтесь к войне. Такое решение будет наиболее выгодно для нас и наиболее грозно для врагов".

Вот что сказал Архидам. Последним выступил Сфенелаид, в то время один из эфоров, и произнес следующую речь.

"Длинных речей афинян я не понимаю. В многочисленных самовосхвалениях они нигде не опровергли того, что наносят обиды союзникам нашим и Пелопоннесу. Хотя они были доблестны в прежнее время в борьбе с персами, но теперь по отношению к нам поступают подло, а потому вдвойне достойны кары, так как из людей порядочных стали подлыми. Мы же какими были тогда, такими остаемся и теперь; не дозволим, если будем благоразумны, обижать наших союзников, и не замедлим наказать афинян: бедствия не ждут союзников. У других есть денежные средства, корабли и лошади, а у нас храбрые союзники, и нам не должно выдавать их афинянам; нечего решать судом и речами их дела, потому что и союзников обижают не на словах; необходимо поскорее всеми силами помочь им. И пусть никто не указывает, что, несмотря на нанесенные нам обиды, нам следует еще размышлять: долговременное размышление прилично скорее тому, кто замышляет обиду. Итак, лакедемоняне, подавайте голоса, согласно с достоинством Спарты, за войну, не давайте усиливаться афинянам, не бросим на произвол наших союзников и с помощью богов пойдем на обидчиков!".

После того Сфенелаид, по своему званию эфора, стал собирать голоса в собрании лакедемонян. Так как они голосуют криком, а не камешками, то Сфенелаид объявил, что нет возможности различить по крику, на какой стороне большинство, и, желая еще больше настроить лакедемонян в пользу войны открытою подачею голосов, сказал: "Тот из вас, лакедемоняне, кто признает, что договор нарушен и что афиняне виновны, пусть встанет и займет это место", -- и показал им определенное место, -- "а тот, кто этого не признает, пусть становится на другой стороне". Лакедемоняне поднялись со своих мест и разделились, причем гораздо больше оказалось тех, которые признавали договор нарушенным. Тогда приглашены были союзники и им объявлено, что по решению лакедемонян афиняне виновны, но что желательно привлечь к голосованию всех союзников, чтобы войну, если это будет постановлено, вести по общему решению. После того как союзники добились всего этого, они отправились восвояси; удалились потом и афинские послы по выполнении поручений, с которыми явились в Лакедемон. Указанное постановление народного собрания состоялось на четырнадцатом году тридцатилетнего договора (432 г.), заключенного после Евбейской войны. {См.: 1.114.} Лакедемоняне признали, что мир нарушен и что необходимо начать войну, не столько под влиянием речей союзников, сколько из страха перед афинянами, опасаясь дальнейшего роста их могущества: они видели, что уже большая часть Эллады находится у них в подчинении.

Обстоятельства, способствовавшие усилению могущества афинян, 89 были следующие. Когда персы, потерпев поражение от эллинов на море и на суше" {При Саламине и при Платеях.} удалились из Европы, а бежавшие на кораблях к Микале были истреблены, царь лакедемонян Леотихид, командовавший эллинами при Микале (479 г.), возвратился домой с союзниками из Пелопоннеса. Между тем афиняне и уже отложившиеся от персидского царя союзники из Ионии и Геллеспонта остались на месте сражения и начали осаду Сеста, занятого персами. Перезимовав там, они овладели городом (478 г.) по удалении варваров, а затем отплыли из Геллеспонта каждый на свою родину. Афинское государство после того, как варвары ушли из Аттики, немедленно стало перевозить обратно афинских детей, женщин и уцелевшее домашнее имущество оттуда, куда все это было помещено ради безопасности, и принялось за восстановление города и его стен. Дело в том, что от обводной стены уцелели лишь небольшие куски, большинство домов было разрушено, остались только те немногие, в которых расположились в свое время знатные персы. Лакедемоняне, предугадывая будущее, отправили в Афины посольство. Они предпочитали, чтобы ни афиняне, ни кто другой не имели стен, а еще больше были подстрекаемы союзниками и устрашены небывалою до тех пор численностью афинского флота и отвагою афинян в Персидских войнах. Послы требовали от афинян не возводить стен, а лучше помочь лакедемонянам срыть окружные стены во всех тех городах, где только они были, за пределами Пелопоннеса. Не открывая перед афинянами своих целей и подозрений, лакедемоняне заботились будто бы о том, чтобы персы в случае вторичного нападения не могли опереться на какой-либо укрепленный пункт, каковым на тот раз служили Фивы; {Бывшие операционною базою для Мардония.} лакедемоняне уверяли, что Пелопоннес может служить и убежищем, и достаточным оплотом для всех эллинов. Когда лакедемоняне высказали это, афиняне, по совету Фемистокла, отвечали, что по делу, о котором идет речь, они пришлют к ним послов, и тотчас отпустили лакедемонян. Тогда Фемистокл предложил отправить его самого возможно скорее в Лакедемон, других же выбранных вместе с ним послов не посылать немедленно, а выждать до тех пор, пока стена не будет выведена до достаточной для обороны необходимой высоты; в то же время Фемистокл советовал, чтобы поголовно все афиняне, находившиеся в городе, занялись сооружением стен, не щадя при этом ни частных, ни общественных построек, которые могли бы быть полезны для дела, и не останавливаясь перед разрушением всего этого. Дав эти наставления и присовокупив, что остальное устроит он сам в Лакедемоне, Фемистокл отправился в путь. По прибытии в Лакедемон он не являлся к властям, а под разными предлогами медлил. Если же кто-нибудь из должностных лиц его спрашивал, почему он не является к государственным властям, Фемистокл отвечал, что он поджидает товарищей, что они задержались в Афинах по какому-то делу, однако он надеется, что товарищи его прибудут скоро, то же, что их все еще нет, удивляет его самого. Лакедемоняне верили словам Фемистокла из расположения к нему. Но когда из Афин стали приходить другие лица и вполне определенно сообщать, что стены возводятся и что они уже высоки, лакедемоняне не могли не поверить им. Узнав об этом, Фемистокл советовал лакедемонянам не давать себя провести россказнями, а послать из своей среды добросовестных людей с тем, чтобы они разузнали и по возвращении представили точные сведения. Лакедемоняне отправили таких лиц, а Фемистокл послал относительно их секретное донесение афинянам с поручением задержать лакедемонян под возможно менее явным предлогом и не отпускать их до возвращения афинского посольства (к тому времени товарищи Фемистокла по посольству Аброних, сын Лисикла, и Аристид, сын Лисимаха, уже прибыли в Лакедемон с известием, что стена уже достаточно высока). Фемистокл стал опасаться, как бы лакедемоняне не задержали его с товарищами, когда они получат точные известия. Афиняне, согласно поручению Фемистокла, задерживали лакедемонских послов. Фемистокл явился тогда перед лакедемонянами и открыто заявил им: Афины уже настолько ограждены стенами, что в состоянии защищать своих обитателей; если лакедемоняне или союзники желают, они могут отправить послов к афинянам, которые сумеют на будущее время различать свои собственные и общеэллинские интересы. Когда афиняне нашли более выгодным покинуть свой город и сесть на корабли, говорили послы, они решились на это без лакедемонян; с другой стороны, когда приходилось совещаться вместе с лакедемонянами, афиняне никому не уступали в рассудительности. Так и теперь они сочли за лучшее, чтобы их город был огражден стеною и, таким образом, мог принести большую пользу, как, в частности, гражданам, так и всем союзникам. Дело в том, что, не имея равносильных приспособлений для обороны, нет возможности участвовать в общих решениях с мало-мальски одинаковым и равным правом голоса. Поэтому или никто из союзников не должен иметь укреплений, или и возведение стены афинянами следует признать правильным. Услышав это, лакедемоняне не выразили открыто своей досады против афинян (дело в том, что и посольство-то они отправляли, по-видимому, вовсе не для того, чтобы мешать возведению стен, но чтобы подать свой совет на общую пользу; к тому же они были в то время дружественно настроены к афинянам, памятуя энергию их в борьбе против персов). Однако втайне лакедемоняне были недовольны тем, что план их не удался. Оба посольства возвратились домой без взаимных укоризн. Таким образом афиняне в короткое время укрепили свой город. Что постройка стен производилась поспешно, можно видеть еще и теперь: нижние слои их состоят из всевозможных камней, в некоторых частях даже не обделанных для укладки, а в том виде, в каком приносили их в отдельности. В стену было вложено множество надгробных стел и обделанных для других целей каменей. Дело в том, что на всем протяжении обводная стена выступала сравнительно с прежней за пределы города, и вследствие этого поспешно сносилось все без различия. Фемистокл уговорил афинян застроить и остальную часть Пирея, начало чему положено было раньше, в год архонтства его в Афинах (493/492 г.). Местность эту, с тремя естественными гаванями, Фемистокл находил прекрасною, а превращение афинян в морской народ должно было, по его мнению, много содействовать их усилению. Действительно, Фемистокл первый осмелился сказать, что необходимо заняться морским делом, и сам немедленно положил тому начало. По его совету, афиняне возвели стену такой толщины, какая видна еще и теперь кругом Пирея. Камни для нее доставлялись на двух телегах, подъезжавших с противоположных сторон. Внутри между камнями не было ни извести, ни глины, а складывались большие камни, обтесанные под прямым углом, и с наружной стороны скреплялись железными скобами при помощи свинца. {Расплавленным свинцом припаивалось железо в отверстиях камней.} Однако стена выведена была приблизительно на половину той высоты, какая предположена была Фемистоклом. Дело в том, что он желал высотою и толщиною стен противостоять замыслам неприятелей и полагал, что для защиты стен достаточно будет небольшого караула из самых неспособных для военной службы граждан, тогда как все остальные должны сесть на суда. Больше всего Фемистокл обращал внимание на флот, как мне кажется, потому что находил для персидского войска нападение на Афины более доступным с моря, нежели с суши. Поэтому, по его мнению, Пирей мог принести большую пользу сравнительно с верхним городом, и Фемистокл многократно увещевал афинян, если они когда-либо будут теснимы с суши, спуститься в Пирей и против всяких врагов бороться на кораблях. Таким образом афиняне, немедленно по удалении персов, оградили себя стенами и занялись прочими приготовлениями.

Павсаний, сын Клеомброта, послан был из Лакедемона, в звании стратега эллинов, с двадцатью кораблями от Пелопоннеса (478 г.). Вместе с ним подплыли на тридцати кораблях афиняне и масса других союзников. Они пошли войною на Кипр, покорили большую часть его, а потом направились к Византии, занятой персами, и взяли ее осадою. Во время уже этого командования своими насильственными действиями Павсаний вызывал раздражение всех эллинов, в особенности ионян и всех тех, которые незадолго перед тем освободились от персидского царя. Союзники стали обращаться к афинянам (477 г.) с просьбою принять гегемонию над ними в силу кровного родства {Те союзники, которые, как и афиняне, принадлежали к ионийскому племени.} и не дозволять Павсанию насильничать. Афиняне приняли их предложение и твердо решили не допускать произвола со стороны Павсания и все остальное устроить к наибольшей своей выгоде. Тем временем лакедемоняне отозвали Павсания, чтобы потребовать от него ответа в том, что доходило до их сведения. В самом деле, возвращавшиеся с войны эллины обвиняли Павсания во многих несправедливостях, между прочим в том, что командование его скорее оказывалось подражанием тирании. Предъявленное к Павсанию требование явиться на суд состоялось в то самое время, когда союзники, за исключением воинов из Пелопоннеса, перешли на сторону афинян из ненависти к Павсанию. По прибытии в Лакедемон Павсаний был признан виновным в частных обидах против некоторых лиц, но по важнейшим пунктам оправдан. Павсаний обвинялся главным образом в приверженности к персам, что, казалось, было совершенно несомненным. Поэтому лакедемоняне больше не посылали его для командования войском, а отправили на его место Доркиса с несколькими товарищами и с небольшим войском. Однако союзники уже не предоставили им гегемонии. Узнав об этом, военачальники вернулись, и впоследствии лакедемоняне не посылали уже других командиров из опасения, как бы они не развратились за пределами родины, пример чего они видели на Павсаний. К тому же лакедемоняне желали избавиться от тягостей войны с персами и считали афинян, с которыми в то время находились в дружественных

96 отношениях, способными к главнокомандованию. Получив таким образом гегемонию по желанию союзников вследствие ненависти их к Павсанию, афиняне определили перечень как тех городов, которым для борьбы с варварами нужно было доставлять деньги, так и тех, которые должны были доставлять корабли. Предлогом к образованию такого союза было намерение подвергнуть опустошению владения персидского царя в отмщение за те бедствия, какие претерпели эллины. В то же время афиняне впервые учредили должность эллинотамиев, которые и принимали форос -- так названы были денежные взносы союзников. Первоначальный форос был определен в четыреста шестьдесят талантов; {Около 672 382 р. -- Перевод античных сумм в рубли сделан по состоянию русской валюты на начало XX в. При этом надо иметь в виду, что талант был высшей условной денежно-весовой единицей. Наиболее распространенный у греков аттический серебряный талант равнялся 26.2 кг. Талант делился на 60 мин, а мина равнялась 100 драхмам, каждая из которых равнялась 6 оболам. Драхмы и оболы чеканились в виде серебряных монет различного достоинства. (Прим. научн. ред.)} казнохранилищем служил Делос, и союзные собрания происходили в тамошней святыне.

Имея гегемонию над союзниками, которые вначале были автономны и совещались на общих собраниях, вот что предприняли афиняне в своем внутреннем управлении и в войнах, в промежуток времени между Персидской и этой войной, в отношении к варварам, к бунтующим своим союзникам и к тем пелопоннесцам, с какими им приходилось иметь дело в каждом отдельном случае. Я описал это и тем самым сделал отступление в своем повествовании по той причине, что у всех моих предшественников {Логографов и Геродота.} эта эпоха не была изложена. Они излагали эллинскую историю до Персидских войн, или историю самих Персидских войн. Даже тот из моих предшественников, который в своей истории Аттики касается этих событий, Гелланик, упомянул о них кратко и в отношении хронологии неточно. Вместе с тем события этой эпохи содержат в себе доказательство того, каким образом организовалась афинская держава.