Вступление в историю.

Суворов, сие судеб преисполненное имя есть предмет сей книги. Я имел счастие быть при нем в прошедший достославный Италиянский и Швейцарский поход производителем его дел, сопутником на полях сражений, проводить его в столицу и пользоваться до последней минуты жизни его беспредельною доверенностью. Все бумаги, вся переписка, все диспозиции, все предписания, донесения его и к нему, в которых имел я главное участие; все его собственные замечания, все разговоры его со мною и рассуждения о политических, тактических, исторических и военных предметах не изгладятся никогда из памяти моей. Назначив меня своим Историком, преподавал он мысли свои о всем до него доносящемся со всею откровенностью. Намерение его было диктовать мне свою Историю. Тогда потомство с восторгом и с признательностью читало бы повествование действовавшего самовидца; Россия имела 6ы свою историю Ксенофонта, Фукидида, Фридриха, -- перо Суворова. -- Но лютая смерть похищает его у Отечества, а с ним и сей Памятник Великого.

Приступая ныне к исполнению данной Великому благодетелю моему, пред кончиною его, клятвы говорить об нем языком истины потомству, признаюсь, что уже одиннадцать лет размышляю я о важности священной сей обязанности. Прежде нежели я изложу все трудности, которыми устлано поприще Историка, не могу здесь сокрыть , что сии одиннадцать лет жизни моей были самые бурные. Смертию Суворова я осиротел; все бедствия стеклись надо мною; все попирало полет энтузиазма, который он в меня вдохнул. Но в самых ужасах положения моего видел я десницу Промысла, меня от сильных спасавшую. Лобызая ее с благоговением, пускаюсь я в предназначенный мне путь. Никогда не дерзнул 6ы я также начертывать деяния, столь тесно с политикою всей Европы сопряженные, если бы не был некоторым образом приуготован к тому двенадцатилетним служением своим под начальством его Светлости покойного Канцлера Князя Александра Андреевича Безбородка, во дни блаженного царствования Великой Екатерины. Под руководством сего знаменитейшего Министра, познакомился я со многими тогдашними иностранных Дворов политическими системами; я научался наблюдать ход политики в такие Эпохи, когда Россия вовлечена была в две войны с Оттоманскою Портою и со Швециею, когда вся завистливая Европа ухищряла возвеличению ее преграды, и когда великая ее Обладательница отражала все сии замыслы победами на суше и на морях и увенчивала знаменитые подвиги свои заключениями мира без всякого иностранного посредничества, с знатным распространением пределов своей Империи. Сведения сии весьма много способствовали мне в прехождении многотрудной должности Начальника Канцелярии, и обратили на меня тотчас столь лестное внимание покойного Генералиссимуса. Ими-то руководствуюсь я и в начертании политической картины всей Европы. При таковых многочисленных пособиях чувствую я однако ж всю ограниченность способностей моих для подвига, на который отваживаюсь. -- Одни чистые побуждения мои, чуждые всякой корысти и всякого пристрастия, заслужат мне, как я ласкаюсь, одобрение некоторых благомыслящих соотечественников. Не следую я примеру тех писателей, которые описывают одну и ту же Историю о Суворове, писанную Антингом, под переменными, пышными заглавиями и обманывают Публику, покупающую с великою жадностью все, что до Суворова ни касается. Нет, мне сего не нужно. Оригинальные бумаги, вся Архива канцелярии доставляют мне слишком много материалов. Основываясь на них надеюсь я равномерно выполнить верховнейшую обязанность Историка -- беспристрастие. Льстить мне некому. -- Героя моего уже на свете нет. Следовательно, никакое чаяние награды не может водить моим пером. Всякая История, жизни Суворова есть ему похвальное слово.

Важнейшее мое преимущество, яко Историка, было то, что я видел вблизи моего Героя, войско и места сражений. Без сего можно ли быть столько дерзку, чтобы описывать подвиги предводительствующего войском во всей их совокупности? -- Потому-то История и древняя и даже наша современная искажена неверностями. Летописи древних веков покрыты непроницаемым мраком. Что знаем мы об Александре Великом, как только то, что он разрушил Персидскую Монархию, победил у Арбеллы и предпринял дальнейший поход? Но знаем ли мы обстоятельства и точные подробности, могущие дать Истории тогдашней всю ясность и достоверность? Всюду и всегда являлись страсти человеческие. -- Они на перерыв баснями обезображивали истинные события. Персидская война не представлена ли нам романом? Но что я говорю? И наши бытописания не представляют ли цели таковых же баснословий? Подлинные происшествия сокрыты, важнейшие обстоятельства в публичных газетах умолчены и мы смотрим не редко через разноцветную Призму того, который предписывает Газетчику закон. Обратимся еще здесь к показаниям об уронах обоюдных Армий по окончании сражений. Каждая сторона силится уменьшить свою потерю, а увеличить неприятельскую. Нельзя не подивить ся наглому бесстыдству, читая реляцию французского Генерала Бурнонвиля, от 20го Декабря 1792, об экспедиции его в Трире. Он пишет следующее: "Последняя пальба, продолжавшаяся семь часов, при которой неприятель потерял много людей, стоила только нашему егерю одного мизинца". Но дю Мурье, которому все было подробно известно, уверяет, что сия, постыдно и поздно предпринятая экспедиция, стоила потери третьей доли его войска, то есть, 10000 человек. Когда нас обманывают такими баснями о происшествиях наших дней, о событиях совершившихся, так сказать, пред нашими глазами, то что должны мы думать о чудесах древних и средних веков, от сожженной руки Сцеволы до яблока Телля?

Здесь помещу я мысли одного славного писателя, Швейцарского Полковника Вейса. "История, говорит он, к сожалению, более роман человечества, нежели истинное изображение оного. В доказательство сего приведу я только Росбахское сражение, сие произведение тактического счастия" знаменитейшее происшествие нашего столетия, которого успех прославил своего героя Фридриха, более нежели все прочие победы, в которых показал он более мудрости, твердости, проворства и неустрашимости. Мы имели газеты, в которых число убитых на поле сражения французов показано до 15000; также имеем мы донесения, в которых потерю сию полагали до 4, 5 и 8000. Самое умеренное число, как я, помню, было 1200. Удивленный сею разницею справлялся я о том на месте у крестьян, которые хоронили мертвых, у священников и дворян, в соседстве там живущих, и они уверяли меня, что более 450 не было. И сие сражение между тем было в средине нашего столетия, между двумя известнейшими и образованнейшими Нациями, в такое время, когда вся внимательная Европа заботилась узнать о всем подробно и достоверно. Я имел весьма хорошо выгравированные планы с примечаниями; но когда их сличал с тамошним местоположением, то нашел, что они сочинены по каким-либо сказкам Газетера и не можно было нигде найти ни малейшего местного сходства. Если мы столь худо извещаемся о современных наших событиях, как же должны мы судить о прошедших веках, когда невежество повсюду распространялось, сообщение известий было столь затруднительно и самовластие попирало всякую истину?"

Такое сплетение нелепых вымыслов встречаем мы и в Истории нашего Героя. Ему приписываются Анекдоты, никогда не существовавшие, да же победы чужие. Он преизбыточествует уже и своими и не имеет нужды в чуждых. Трудно дееписателю распутывать сии запутанности; но почтенная обязанность его обнаруживать ложь и показывать истину. Памятник, истине воздвигнутый, не истлевает и в позднейшем потомстве.