Должен ли я еще что либо сказать о тех иностранных писателях, которые никогда Суворова не видали и изображали его в оскорбительных, даже ужасных чертах, как-то Архенголц и многие другие, опираясь может быть на ложных сказаниях, или увлекаемые пристрастием, или ненавистью, и о тех, которые у подошвы горы смотрели на него, стоявшего на вершине. Их рисунки не могут быть верны. Скажу только о лучшем из всех иностранных писателей Г. Лаверне, первом иностранце, который с восторгом говорит о нашем Герое, и тем заслуживает нашу признательность, но и сожаление. Недостаточность его в материалах встречается уже на первой странице, производя род Суворова из Лифляндии, а не из Финляндии. Но можно ручаться, что все его многие ошибки, которые исправлены будут в моей Истории, произошли не умышленно, а от неимения достоверных источников.
Счастливейшим себя поставляю я, что был с Героем своим неразлучен. Я видел его на полях славы, начертывал в первых движениях восторга его подвиги, видел его в уединении. Тщетно скрывался он во мрак и сквозь облака, коими окружал он себя, блистал он предо мною. Я наблюдал его движения, вслушивался в его шепот, истолковывал даже его молчание и ощущал, как был он велик, не выходя и на сцену.
До семьдесят первого года был Суворов на поле славы любимцем счастия. Он не походил на тех, которыми фортуна иногда играет, извлекая их из толпы народной и ущедряя успехами. Буде таковый не поставит себя наравне, или свыше внезапного своего возвышения и не обнимет оного у то сия же фортуна предает его собственным его силам, и тогда низвергается он столь же скоро, сколь скоро и возвысился. Не редко провождает она его и во гроб с личиною великого; но поручает снять оную потомству. Сие строгое судилище не дает сего титла и тому, который старался стяжать оное и созиданием какого-либо блага, коль скоро оное служило только к прикрытию или к поддержанию его обольщения. Каковой разительной пример непостоянства счастие человеческого увидим мы в сценах жизни Суворова! Ни какой Полководец не был столь щедро отличаем наградами, как Суворов в Италии. Двух Империй фельдмаршал получает он преимущество носить на груди портрет Государя своего, осыпанный драгоценными бриллиянтами, титул Италийского, чин Генералиссимуса. Ему, яко герою всех веков и всех народов, отдаются военные почести наравне с Императорскою фамилиею; Король Сардинский присоединяет его к себе в родство; его имя провозглашается с Императорским в Храмах Божиих. Народ Англинский поет ему похвальные гимны в след за God sar te King. Казалось, что весь рог своего изобилия излила фортуна на сию от побед поседевшую главу. -- Все вдруг пресекается.
Поистине, блистательнейшие дни жизни моей были те, когда я видел Героя своего в несчастии, участь всех истинно добродетельных! Желал 6ы я представить живыми красками картину сию волнения страстей человеческих, показать то мрачное уединенное жилище, где борется с бедствиями великий человек, а подле, на той же картине, его же озаренного славою, среди Счастливых народов, его подвигов, а паче его благодеяний. В сих разновидных положениях хотел бы я изобразить ту же в колеблющемся не колеблемую душу всемощного Героя и добродетельного страдальца. Таким-то зрелищем имел я блаженство наслаждаться, раздроблять блистательное его поприще и мрачное его существование и, углубляясь в сие исследование, выгадывать себе душеспасительные истины нравственности. -- Кому счастие благоприятствует, для того добродетель приятна и не трудна; но для злополучного каждый путь усажен тернием. По сему-то трудному пути шествует с честью только мудрец, имеющий силу преодолевать все, приобретший истинную науку пользоваться и бедствиями и благами жизни сей. Среди такого отчуждения, среди такого уединения, ядоносного для всякой души, страшащейся такого убежища, приобрел Суворов почтение потомства; быв вознесен судьбою на верх счастия, он еще более возвысил себя. Суворов был достоин своих несчастий.
Однажды на Альпийских горах, когда казалось, что окруженный со всех сторон неприятелями фельдмаршал видел неизбежную себе и войску гибель, поручил он мне оправдывать себя в случае смерти пред потомством. Но и в сем отчаянном положении говорил он со мною с твердостью великой души. Облеченный столь для любочестия моего лестною доверенностью его важный сан защитника, восчувствовал я во всей глубине сердца моего, как блестящий призрак славы может угаснуть от единой неудачи, которая нередко происходит ни от власти, ни от вины Полководца. Между тем мнение народное не имеет иного мерила, кроме сего, что слава составляется только едиными успехами. Но и в сию решительную минуту жизни не видел я его непобежденного, побежденным.
Когда Историк видит происшествия, свершающиеся пред своими глазами, то перо его одушевляется и превращается в кисть, описание в живопись, самый ужас сражения оживляет его картину. Князь Александр Васильевич брал меня с собою на сии места, на которых гром огнедышащих жерл, свист ядер и пуль заглушали воздух, сверкающие штыки покрывались кровию и густым туманом и устилали поля мертвыми телами. Там зрел я волшебство Начальника, войском боготворимого, как по единому его слову, мановению двигаются сии огромные человеческие стены, Забывают, что они смертны и бросаются в огонь. Там видел я сие Начальнику судьбу свою вверившее войско, как оно воевало без провианту, без мостов переплывало реки и забывало усталость, изнурение. Двадцатилетний раненый Порутчик Князь Мещерский на Альпах кричит ко мне: не забудь меня в реляции, -- и через две минуты умирает! Кто постигнет сию тайну душевной электризации? Кто изобразит сие смятение движений, порывов войска, и спокойно и хладнокровно распоряжающего оным Начальника? И таковыми кровию искупленными победами сокрушил северный Герой наш возникший колос вольности, подножиями которого Альпы и Этна!
При всех сих лестных преимуществах самовидца чувствую я в изображении сих картин всю недостаточность моих способностей в словесной живописи. Я имею пламенное желание представить во всем блеске сии два поприща славы Российской: Италию, знаменитую чудесами героизма, искусства и художества древнего мира и вечно цветущим юношеством своего плодородия; и Гельвецию, доселе бывшую родиною счастия и спокойствия, осужденную природою к бедности, неразрывность союза которой твердела доныне в огромности своих Альпов, силе народного характера и в духе храбрости никогда не побежденных предков. По следам Италийского и победоносного его воинства хотел бы я повести чишашеля по полям Италийским; на девяти главных баталиях, увенчанных победами, у шестнадцати покоренных знаменитейших крепостей буду я его останавливать моими подробными повествованиями? и когда он, по прохождении столь быстро через четыре месяца свершившихся чудес храбрости, утомится, изумится и возмечтает, что уже у столпов Геркулеса, переселю я его на Альпийские горы, на сии великие памятники природы, воздвигнутые рукою нескольких столетий. Еще сие царство ужасов предлежало Российскому воинству, дабы сделать Героя его Ганнибалом. Там будет сопутник мой со мною воздыматься на вершины гор, над облаками возвышающихся, и ниспускаться в мрачные пропасти. Картины таковые не будут произведениями воображения, начертанными в тишине кабинета. Нет, только тот, который сам под пятою видел бездны и громы, который наравне с воинами делил все опасности смертоносные и с благоговейным трепетом созерцал величие Предвечного в чудесных прелестях ужаса; тот только может представить собранные им на месте рисунки; но и сии будут слабыми списками Альписких подлинников. По крайней мере в таком описании все встречавшееся не забыто и все представлено в виде истинном, а не искаженном и не таком, какого никогда не было. Тут не будет ни басен Полибия, ни пристрастия Тита Ливия, сих двух повествователей о переходе Ганнибала. Впрочем, какое перо, какое слово изразит сию огромность природы? Знаю я, что слог мой не избегнет критики. Люди, кроме тесных пределов своей комнаты, не видавшие ни сражений, ни осад, ни гор, ни великого человека, не ощущали никогда энтузиазма, возвышающего душу и чувства. Пусть назовут они слог мой романическим, поэтическим, эпическим и проч. Всякое описание Альпов покажется баснословным.
Оставляя теперь своего Героя в Италии и на Альпах, обращусь я к тогдашним важным событиям, взволновавшим всю Европу. Какое богатство, какое изобилие чрезвычайных происшествий являет нам История 1799 года! Одна Франция, и весь почти мир на весах! Театр Войны простирался от Нила до Текселя! от Востока и от Севера Азии стекались народы на сие ратоборство, на сию борьбу вселенной. В Италии французская армия прикрывалась цепью неприступных крепостей, в Германии Швейцариею и Рейном, и готовилась превосходною своею силою покорить революционному своему властолюбию, по примеру Италии, и Южную Германию, отрезать от Тироля Австрийское войско и двинуться в недра наследственных владений Австрии, к стенам Вены. Так страшным для всего света соделывается народ в революционном, насильственном своем положении! Всюду находит он величайшие военные пособия; он поддерживает войну войною. Кому не известно, что из революции, в Швейцарии и Риме произведенной, состоялась сия. Экспедиция Бонапарте в Египет -- Благоустроенные, противоборствующие таковому народу Государства должны размерять военные свои издержки по своим финансам. Во Франции одна черта пера Директории доставляет ей от фанатизма народного двести пятьдесят тысяч войска. К тому же, по примеру древних Римлян, вела она свои войны на счет побежденных; а такой народ, извлекающий себе военные вспоможения из самой войны, конечно может достигнуть до завоевания всего мира.
Упоенная ядом вольности Франция попирает в буйстве своем всю святость Религии и народных прав; а стремясь к единой цели всеобладания предается вероломству, обещает всем народам вольность; а вместо того разоряет все Государства, Государей свергает с Престолов и ниспровергает всякий добрый порядок. При переговорах с каждым владетелем о каком-либо перемирии старается она всегда потрясать его Престол и правила его подданных, возбуждать к возмущению народ и высасывать Государства. Швейцария с нею в мире; она возмущает спокойных ее жителей, разрушает древние счастливые ее постановления, изгоняет достойных ее начальников и завоевывает вооруженною силою ее крепостями. Жертвами доверенности своей соделываются равномерно Король Сардинский и Герцог Тосканский. Оба они бегут от ярости взбунтовавшихся своих подданных. Папа, глава церкви, захвачен в Капитолии и его влекут во Францию. Король Неаполитанский испытывает подобное гонение от возмутившегося своего народа. Венецианская республика продается Австрии.
Алчности такого беснующего народа, напоенного духом тогдашнего времени, нет пределов. Чего еще недостает Франции? Древо вольности ее зеленеет и цветет в вертоградах Монархий. Чего еще ей недостает? Славы? -- Она ею пресытилась. Завоеваний? Она ими избыточествует более, нежели как, удержать может. Чего же ей еще недостает? Всемирного обладания на суше и на морях. Уже вся Испания была почти республикою французскою, и от Текселя до пролива Сицилийского покрывали поля триста тысяч ратников сих вооруженных наций. В Италии единовладычество Франции, по низвержении престолов Туринского и Неапольского, простиралось от подошвы Альпов до пролива Сицилийского; от Мантуи до Ниссы ограждалось оно цепью крепостей большею частью первого класса, а с тылу обеспечивалось линиями Минчио, Олио, Адды и Тесино. Здесь-то через прежние Венецианские области долженствовало сие войско, по предписанию Директории, вторгнуться в сердце Австрии.