На таком-то обширнейшем, в Летописях военных неизвестном пространстве, встречает Северный вождь армию, к победам приобвыкшую. Но она не устрашает его своею огромностью. Обзор его объемлет оную и дух сражающейся нации. Он знал храбрость Азиатскую и новородившуюся тактику Европы. План его уже сделан. Он будет побеждать иногда хитростью Филиппа, иногда отважностью Александра. Победы его, здесь в подробности описанные, покажут оный. Скажу только, что в походе 1799 года союзная Российско-Австрийская армия очистила уже всю Италию и заняла все те места, которые в начале того же года заняты были французами, а именно все проходы, отделяющие Францию от Италии, как-то: Коль ди Тенда, долину Сузу по гору Сениса, долину Аосту до подошвы гор великого и малого Сент Бернарда, Домо Доссола до Симплона, а оттуда по озерам Лугано, и Комо до Белинсоны. -- В четыре месяца покорил Суворов всю Цизальпинскую республику, т.е. лежащую по правую сторону Етча, часть прежде бывшей Венецианской республики, Герцогство Мантуа и Милану, Модену, прежние Папские легации Болону, Ферару, Романию, Княжества Массу, Церару, все Церковные области, или так называемую Римскую республику, все Герцогство Пиемонтское, всю часть Ривиеры от Генуи. Повсюду, где усаждены были древа вольности, парили орлы Императорские. Настал новый век, все жители ощутили истинное достояние человечества и спасительность законной вольности. Гонения на Аристократов пресеклись: ибо опытами дознано, что, где усиливаются доносы, там уже нет более общества. Оно разрушается в своих опорах; узы родства, дружества не ограждают уже от ужаса, соделавшегося общим. Тогда нет более союза, доверенности, ниже тех чувствий, которые связывают семейства. Избегаются даже, веселости, дабы не проронить слова, могущего нанесть смерть. Повсюду, кажется, является глава Медузы и каждый страшится взглянуть на нее, дабы не окаменеть. Так бедствовали все сии владения Италии под игом французской вольности; а теперь славословят северного избавителя!
Сколь ни быстры, сколь ни блистательны, сколь ни благотворны были сии успехи, они однако ж не удовлетворяли еще предположениям нашего Героя. Париж, твердил он мне непрестанно, есть средоточие, к которому должны стремиться, стекаться все наши усилия. Дотоле нет безопасности, нет спокойствия народам. Миллионноглавая Гидра революции будет всегда изливать свой яд; в противном случае не для чего предпринимать и войны: к сей цели устремленная будет она жесточайшая, но и последняя. Послушаем теперь, как он сам, отдыхая на лаврах своих в уединенной деревне своей Кобрине, после жесточайшей болезни, говорит о прошедшей своей Италианской компании. Я разлучен был от него двумя горницами, был также одержим болезнию, и получил от него на французском языке письмо; сей залог его доверия, которое здесь в переводе от слова до слова помещаю:
"Тихими шагами возвращаюсь я опять с другого света, куда увлекала меня неумолимая Фликтена с величайшими мучениями.
Вот моя тактика: отважность, храбрость, проницательность, прозорливость: порядок, мера, правило: глазомер, быстрота, натиск: ч е ловечество, мир, забвение.
Все войны между собою различны. В Польше нужна была масса; в Италии нужно было, чтоб гром гремел повсюду.
Число войск должно поверять беспрестанно. В Вероне внушил я тотчас войскам своим правила свои на опыте для компании; я успел свыше моего чаяния и не обманулся в их силе.
Я стремился поражать неприятеля баталиями, отрезывать сим у него крепости, и тем пресекать у сих вспоможения. Из войска моего отделял я такую часть, какая достаточна была для взятия укреплений, и для себя оставлял меньшее против неприятеля число для побеждения его. Таким образом под Ваприей, когда крылья армии везде были заняты при переходе через Адду, на правой стороне у Кассана 8000 Австрийцев побили от 16000 до 18000 неприятелей, и вмиг очутились мы в Милане.
Там не останавливаясь, я целил на большой Туринской магазин. Завладев городом и Тортоною, мы поразили неприятеля при Маренго, который, считая себя вне опасности под Александриею, удалился оттуда в горы. Свершив сей подвиг вступили мы в Турин, где тотчас снабдили себя лучшею частью оружий из сего большего хранилища на всю компанию и тем избавились издержек. Тотчас осадили мы замок городскими пушками. Люмеллино был уже в наших руках, исключая Александрийского и Тортонского замков, кои были в блокаде.
Магдональд напал на нас с превосходными силами, (и от того-то, автор des Precis des Evenemens militaries в Гамбурге, не постигая полета Марса, заблуждался правилами обыкновенными и называет правила Великого ошибками). Он был поражаем 21000 через три дни на Тидони и Требии, и в четвертой потерял весь свой ариергард на Нуре и спасся с остальными, едва имев налицо 8000 человек из 33000, стоявших под ружьем. Тоскана и Романия достались нам. Генуа, убежденная добрым поведением, которое мы сперва наблюдали с Пиемонтом, склонялась уже к нам, но после случившейся перемены страшилась мстительного деспотизма. Уже все было готово, чтобы оттуда выгнать неприятеля, как большой корпус моей армий принужден был двинуться к Мантуе, которую довел я до последнего издыхания. По крайней мере все подвигалось, как лучшие полки корпуса моего были обращены Тоскану, под предлогом защищения сей страны, где не было уже неприятелей.
Когда я возвращался в Александрию, то Кабинет хотел, чтоб я очистил Турин, но замок был уже занят нами. Так хотел он прежде, чтобы я не переходил через Ло, когда я уже переправился. Под Александрией мне было сказано, чтоб я не думал о Франции, ни о Савое. Когда меня таким образом стесняли, замок Миланский сдался, и мне оставалось только взять Тортону; -- но Кабинет мне предписал оставить завоевания. Тортона проложила нам путь к выигрышу кровопролитнейшей Новской баталии, где 38000 наших побили 43000 человек.