Неприятель, отовсюду пораженный, имел надежду только на своих конскриптов -- немедленно Тортона покорилась нам.
Нам нужно было не более двух недель, чтобы очистить Италию. Меня оттуда выгнали в Швейцарию, чтоб там истребить. Эрц-Герцог, при появлении нового Российского корпуса, хотя и имел армию третию частью оной сильнейшую, отдал наблюдать все свой пункты и сам хладнокровно удалился без возврату. Тогда неприятель по своему перевесу возник успехами -- я был отрезан и окружен день и ночь. Мы били неприятеля спереди и с тылу, мы брали у него пушки, который бросали в пропасти за неимением транспортов; он потерял в четыре раза более нашего. Мы поражали на голову всюду и собрались в Куре; оттуда выступили через Брегенц и Линдау по озеру Констанскому.
Ничего не ожидая со стороны Эрц-Герцога, кроме демонстраций и зависти, я вызвал Цурихские Российские войска из Шафгаузена к себе и пошел для отдохновения в Швабию, в Аузбург. И так гора родила мышь. Первое наше благоразумное в Пиемонте поведение имело в начале влияние даже на Лион, а потом и на самый Париж, за который 6ы я ответствовал в день крещения. Не зная науки, ни войны, ни самого мира, вместо того чтоб иметь Францию, Кабинет превознесся хитрыми двуязычиями, которые принудили нас оставить все и уйти во своясы. Последний удар его коварства в Праге был тот, чтобы воротить меня в Франконию, но на том же правиле, как и в Швейцарии. Я ответствовал, что не соглашусь на то иначе, как когда увижу 100,000 под моими Знаменами.
Правда, что ни одна нация не выигрывает столько, сколько Англия от продолжения войны. После потери Нидерландов, извольте Ваше Превосходительство расчислить возвратное приобретение Милана, Тосканы, Венеции, завоевание Романии, а наипаче Завладение Пиемонта, Вы увидите, что Австрия в три раза сделалась против прежнего сильнее, чтобы продолжать войну с Англиею".
Кобрино 7го Марта 1800.
3десь, в сей его деревне, был я свидетелем всех лютейших, болезненных его мучений. Не видел я уже Рымникского, победителя Измаила, покорителя Польского Царства, Италийского Ганнибала; я видел человека, изнемогающего под бременем болезненных немощей, смиряющегося верою и запрещавшего мне даже называть себя Героем. "Увы! Слишком долго гонялся я за сею мечтою, были его слова".
Нет ничего труднее, как писать историю Великого человека -- современника. Молва возвещает знаменитые подвиги его с пристрастием, подлая лесть или неправосудие зависти делают свои приговоры, и горе Историку, который описывает его деяния! Какая борьба!
Повествование мое о подвигах Генералиссимуса, Князя Италийского, Графа Суворова-Римникского, покажет во всем блеске Героя, победами Отечество и себя прославившего, являвшего беспримерную великость духа и отважность в предприятиях, исторгавшего удивление к себе у врагов своих. Но я хочу предать образ его, яко человека, во всей наготе Тебе, строгое, нелицеприятствующее потомство, которое судить дела по их достоинству, отвергает все приличия и обстоятельства времени и венчает только единую добродетель, Тебе представлю я человека без личины!
Поход Российских войск уже кончился. Генералиссимус получил в Праге повеление сдать начальство Генералу от Инфантерии Розенбергу, которому и идти с войском в пределы Российские, а ему ехать в С. П.бург. С чувствиями величайшей скорби оставил он сие поприще славы, которому посвятил всю жизнь свою. Тем мучительнее было для его славолюбия то, что дальновидные предположения его вторгнуться во Францию, остались тщетными. Он произнес сии часто повторяемые пророческие слова : "с Я бил французов, но не добил". Наконец весьма убийственно для него было то, что он обманулся в своих чаяниях: ибо он полагал, что тучи, покрывавшие политический горизонт, исчезнут и откроют ему новое поле. Ненасытная, смею назвать, -- страсть сия терзала его ежеминутно. Но что я говорю? Она-то была единою пружиною всех его деяний. Впрочем слишком велик был он, чтобы быть тщеславным.
При сдаче Армии велел он мне написать на Немецком языке прощальное письмо к Австрийцам, и чтобы я поместил сию мысль: "Австрийская армия, победительница, сделала и меня победителем". Скромность была всегда отличительною его чертою. На письме был он краток, идея сильная, выражение, излагающее великую истину. Слог его изображал особенность и силу характера, что в великих подвигах войны и мира действует нередко сильнее всякого блистательнейшего ума.