— Я не могу, — говорит, — этого дольше выносить, всех детей перепугал ваш озорник, побегу за милицией.
И через пять минут действительно пришел милиционер, факты были все налицо, по комнатам валялась перебитая посуда, мебель разная, на кухне ведра, перекувырнутые кадушки, выбитые стекла, — все говорило о свежем буйстве.
Грошева увели, посадили. А на утро выпустили. Пришел домой, сел молча, слова Луше не сказал, только на диване все лежал с открытыми глазами. А потом поднялся к хозяину:
— Пошумел, — говорит, — Клим Климыч я ночью-то… Вы уж простите! Я слышал, на суд вы там хотите… Полноте-ка, Клим Климыч, пустое это, с кем греха не бывает. Я лучше — знаете что? — вам и забор-то пришлю починить сегодня, да вот и дети босые ходят у вас, — обувку сходим — купим…
Телятников жил бедно. Случай такой — одна удача. Никакому суду ничего он не передал, а Грошев сделал все так, как говорил.
Вскоре были именины Алексея Павлыча, Лушина отца. Позвали и Лушу с Грошевым, хотели в этот вечер замириться, да настоять, чтобы обвенчался он с Лушей. Сидели. Выпивали. О венчанье все еще не говорили, а так уж нализались все, что было, пожалуй, и не до разговоров серьезных:
— Играй, Степка! — командовал Грошев Степану Иванычу своему делопроизводителю, отличному гармонисту, которого везде возил за собой.
— Сейчас, Пал Палыч, сию минуту…
— Живо, живо!..
— Степа начал, было, пробовать лады.