Оробевшая бледная Луша задрожала вся, зашептала:
— Господи Исусе, господи Исусе…
Арина Сергеевна спряталась за шкаф, не показывалась, пока не уснул Грошев, растянувшись прямо на полу.
— Лушенька, что ты с таким зверем жить остаешься? Уйди от него, уйди! Загубит в конец он тебя, окаянный, — шептала мать рыдающей Луше… Уйди, что ты!..
— Как я, мама, уйду… Не могу я… Завтра вот встанет, заласкает меня, и все то, все прощу я ему. Привыкла уж, привязалась…
— Какой привыкла, слезы одни…
Это сейчас слезы, мама… А завтра я не буду… Он и прощенья во всем попросит. — Не буду, — говорит, — Луша, больше никогда, прости ты меня! — и сам заплачет. — Обидел я тебя…
— Ну и забуду все, прощу… И отец-то… куда я пойду… разве он примет теперь меня такую?
— Примет, Луша, примет, — плакала и Арина Сергеевна, — я поговорю с ним, примет.
Обе уснули в слезах, а на утро Грошев долго плакал у Луши в комнате и вышел почтительно смущенный к Арине Сергеевне, даже руку ей поцеловал. Только в этот же день снова не явился. А ночью так разбуйствовался, окна начал бить, весь двор поднял на ноги, с револьвером бегал за Лушей, грозился убить. Она выскочила на двор, а там хозяин Телятников: