Едем все время берегом моря: справа водное темно-синее лоно, слева горы. Какой-то чудак долго пристально смотрел по морю в бинокль, наконец оторвал глаза, протер, вздохнул и молвил:
-- Ей-богу, вижу.
-- Что? -- спросил его сосед.
-- Да Константинополь, ей-бо!
Мы все переглянулись, хотели ощупать парню затылок, а потом кто-то отшутился:
-- Не трожьте... Он вовсе парень ничего, только... только хворает острым расстройством характера...
Посмеялись да кстати отняли у "турка" бинокль, чтоб не высматривал турецкие секреты.
Ехала с нами пожилая фельдшерица, надо быть, из-под Харькова -- куда-то к родной сестрице, что около Сочи торговала цветами. Было этой фельдшерице только тридцать четыре года, а вся кругом седая, как писчая бумага. Стряслась с ней в жизни беда: четыре года назад потеряла любимого мужа, потеряла ребенка, обоих разом в тифу. И обезумела с горя, побелела. Не знаем, такая ль она уродилась или горе-тоска ее так отработали,-- только странная была эта фельдшерица: наивно-ласковая, до смешного нежная и предупредительная, доброта ее и кротость смахивали на легкое помешательство. Надо ли соли кому, ложку достать или что другое -- она кидалась к своему чемоданчику, быстро-быстро его распаковывала, доставала что надо, с ласковой тихой улыбкой подавала. Стоял ли кто-нибудь в дверях -- она торопливо подходила, словно опасаясь, что другой кто-то может подойти еще раньше, предупредить ее; подходила к стоявшему, начинала уговаривать его, чтобы сел, предлагала свое место, приговаривая:
-- А вы сядьте, сядьте...
-- Да сидите же вы сами! -- бормотал тот смущенно.