Бежит, все бежит авто, минуя дачи, санатории, мелкие домишки поселян, обгоняет путников, кружит по скатанным излучинам шоссе, а шоссе и гнется и вьется, срезается нежданными срывами на морскую зыбь, всекается в стойкие стены чащи, то вдруг затеряется в темной пасти лесов, то вспыхнет сквозь зелень глянцами, как обнаженная прелесть загорелой здоровой груди -- в зеленых глазах тихого моря.
За тупым углом скалы -- дорога круто вверх. Справа -- в зелени горы, слева -- бесшумная голубоглазая Мацестинка. Не верьте кротким заводям светлых девичьих глаз -- горские девушки знают страсть, которая испепеляет сердце.
Не верьте голубой тихоструйной Мацестинке -- в горные ливни сносит она мосты, сцапывает, как муху, грузного, тупого, могучего быка, крутит его в пучине. Напруженная страстью и силами, мчится она, победоносная и гордая, смело и щедро плещет мутные волны на скалы, на эти скалы, что смотрятся гордо теперь в ее покорные, чуть звенящие голубые глаза.
В запахи гор, лесов и трав вдруг ворвалась чужая, острая волна. Вмиг в ладонях скрылись лица, веселым невысмеянным смехом вспыхнули глаза. Мы глянули вниз. В светлые воды Мацестинки впивались серные струи, и ложе реки было бледно: выела едучая сера замшелую покатость дна.
Улыбнулись приветливо сквозь иглы колючих сосен белые, легкие стройки, вскрикнул приветно авто на последней аллее и с бурлящим, сдержанным ревом вплыл в распахнутые ворота Мацестинского парка: стоп!
Недоверчиво, сомкнуто держимся кучкой в чужом потоке "курболов" -- курортных больных; назавтра мы сами, влившись в этот поток, станем глазеть на приехавший новый авто, откуда сползет так же подозрительно новая горстка людей.
Тащат вещи санитары, как белые кошечки, обнюхивают нас ласковые сестры; глядят в упор спокойными серьезными глазами молодые врачи. Мы смелеем.
В приемной держат мало, разводят по белым кельям-комнаткам: начинается санаторное житье.
День за днем -- новые люди, день за днем крепнут силы, врастаешь, как дерево в землю,-- в эту новую жизнь, и в ней, как во всякой жизни, свои тревоги, свои радости: жизни бесстрастной нет нигде, про нее только зря говорят врачи Санупра. В этих радостях-тревогах обрастаешь друзьями, а то и недругами; какою-то неведомой силой расшибаются или сплачиваются в грудки люди, и каждая грудка живет своей особой жизнью: смыкаются в целом потоке только на общих походах, да и тут не всегда.
В Мацесте два санаторных корпуса: главный на горе -- этот стоит, как белый замок, и в вечеру, когда горит в огнях, виден издалека; второй корпус -- на речке, внизу, зовется Кулешевкой, а прозывается Лягушевкой -- вечерами там стоном стоит лягушечий кряк.